— А растут они долго?
— Гораздо быстрее, чем обычные. Но не мгновенно. В ту ночь, когда мне первый раз понадобилась помощь, Эски был ещё совсем маленьким. Всё, что он мог — изображать моё присутствие в каюте, пока я сам ходил в рубку.
— А в тот вечер, когда сигнал тревоги включился по непонятной причине, — вспомнила Аля, — это тоже были вы с ним?
— Да, ми бебе, это тоже были мы. Нужно было на пару минут отвлечь засевших в рубке «самбистов», чтобы вернуть на место ту самую метку времени. Эски уже успел вырасти и бегал везде вместо меня — он сам или его «детки». Я сделал ему универсальный ключ. Открывание двери с помощью этого ключа система слежения воспринимала как технический сбой. Она настроена на то, что ключами служат только личные браслеты, а ничьего браслета в такие моменты рядом не было. На транспортниках вроде «Гиацинта» любая блокировка — по сути, защита от дурака, взломать её раз плюнуть. Повозиться пришлось только с грузовым отсеком.
— Ясно, — покивала Аля.
Загадок, в самом деле, больше не было.
— Эски! У́нэтэ![4] — приказал Филипп.
К некоторому Алиному облегчению, мелкие боразольные твари устремились друг к другу, сливаясь, как ртутные капли, превратились в паучьи лапы и вернулись на своё место.
Ей было нехорошо от усталости и страха, и от постоянных попыток не замечать свой страх. Как Ди-Джей, она прижалась спиной к стене, обняла двумя руками колени, постаравшись занять как можно меньше места — и провалилась в дурное, мутное забытьё.
Но даже оно было лучше, чем голос Филиппа, который выдернул Алю в реальный мир:
— Время пришло, Сандрин. Вот теперь, если тебе так хочется, можешь начинать бояться.
Она распахнула глаза и увидела совсем близко его смуглое лицо, в котором даже и напускного веселья теперь не было, а была стальная решимость осуществить задуманное. Опустила взгляд — и похолодела: на предплечье у похитителя сидела многоножка.
— Дай мне руку, — распорядился Филипп.
Девушка задрожала и инстинктивно спрятала обе руки за спину.
— Руку, — угрожающе тихо повторил он. — Ты что, забыла? Не дёргаться, не орать, не сопротивляться.
Протянутая ему рука ходила ходуном. Он поймал её и прижал кисть тыльной стороной к своему колену. Многоножка скользнула вниз и впилась «ртом»-инъектором в тонкую кожу над венами на внутренней стороне Алиного запястья.
Место инъекции обожгло огнём, он тут же растёкся пожаром по всему телу, усилился, а потом резко стих — и Аля почувствовала, как мышцы стали такими слабыми, словно превратились в кисель. Обмякнув, она завалилась на бок. Филипп поднялся и надел рюкзак. Затем склонился над Алей и подхватил её к себе на плечо, как ребёнка.
— Потерпи, ми бебе, потерпи, скоро всё закончится, — проговорил он почти ласково и поцеловал её в лоб. Скомандовал Эскаранье: — Си́геме![5] — и распахнул настежь дверь скафандровой.
* * *
Скафандровая камера открывалась в холл перед шлюзом. В холле, похоже, сейчас никого не было — Филиппа с Алей на руках и Эскаранью встретила мёртвая тишина. Толком оглядеться Аля не могла, голова у неё не поворачивалась. Конечности свисали, как у тряпичной куклы. Дышала она ровно, но своим дыханием не управляла. Единственное, что она ещё могла делать произвольно — это шевелить глазными яблоками и моргать. Чем и занималась, боясь признаться самой себе, что прощается с миром.
Филипп сделал пару шагов, и в Алином поле зрения появились плотно сомкнутые лепестки гермодвери. Их металлические рёбра, освещённые Умброй, казались сейчас медными. На стенде справа от шлюза блистали такой же ненастоящей медью какие-то громоздкие орудия. Названий большинства из них Аля не знала — лишь помнила из инструктажа, что их используют для аварийного открывания шлюза. Рыжие отсветы были повсюду — на стенах, на полу, на Алиных руках и на руках её похитителя. И на катере сменного экипажа, прекрасно различимом в боковом иллюминаторе. Катер медленно поворачивался, готовясь пришвартоваться к «Гиацинту».
— Что ж, приступим, — деловито проговорил Филипп, переместился к центру холла и легко опустил свою ношу на пол.
Умбра теперь висела прямо над Алей, таращилась на неё в круглый потолочный иллюминатор, нахальная и равнодушная. Филипп же, уложив Алю на спину, отошёл и из поля зрения пропал.