Ни о будущем, ни о прошлом Аля в эти минуты не думала. «Живой! — повторяла она про себя. — Он живой!» Ничто другое для неё значения не имело.
* * *
Аля бы, может, так и осталась сидеть возле капсулы интенсивной терапии, но Анна Сергеевна не позволила. Пришла, потормошила, увела обратно в палату.
— Александрина, не бойтесь, с ним ничего не случится, — заверила доктор, по-своему истолковав Алино желание быть рядом с Робертом. — Он стабилен, и я за ним всё время смотрю. Теперь нужно только ждать, когда он очнётся, но это точно будет не в ближайшее время.
Она уложила Алю в постель и опять прицепила к ней какие-то трубочки — кажется, исключительно для того, чтобы удержать беспокойную пациентку на одном месте. Принесла еды — чашку горячего бульона и маленький творожный десерт. И то, и другое было изумительно вкусным, Прохор Петрович постарался на славу. Убедившись, что Аля всё выпила и съела, Анна Сергеевна выключила свет и сказала:
— А теперь вы должны хорошенько поспать! Позвольте своему организму закончить ремонт, ему изрядно досталось.
Аля почти моментально уснула. Проснувшись, заметила над дверью палаты часы, на которые ночью не обратила внимания — на них было 14.20. Долгий здоровый сон сделал свое дело: ни слабости, ни скованности в движениях больше не было.
Анна Сергеевна, должно быть, следила за Алиными параметрами удалённо, потому что вызывать её не пришлось, через пару минут появилась сама.
— Ну вот, совсем другое дело! — заключила она, окинув Алю критическим взглядом, и наклонилась убрать трубочки. — Вечером вы будете в полном порядке. Но до вечера вам придётся побыть тут, так за вами проще приглядывать.
Аля не возражала. Койка в медблоке была удобной, спалось здесь хорошо, а всё остальное по-прежнему оставалось неважным. Переполнявшая Алю радость из-за того, что капитан жив, все остальные эмоции вытеснила. Даже чувство вины перед ним ощущалось сейчас гораздо менее остро.
Анна Сергеевна опять принесла Але еды: чашку того же бульона и порцию тушёных овощей — и опять проследила, чтобы всё было выпито и съедено. После чего сообщила:
— Александрина, под дверью медблока целая очередь, все хотят вас видеть. Я как врач ничего против не имею, но если вам лучше побыть одной, я могу…
— Не нужно, — покачала головой Аля. — Пусть заходят, только не прямо сразу.
Она сходила в туалет, умылась и причесалась найденной в санузле одноразовой расчёской, по привычке стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом вдруг вспомнила о подаренном ей чуде — и повернулась к своему отражению. Девушка в зеркале вид имела помятый и бледный — ей, и правда, сильно досталось. Но даже такая она была очень милой — волшебство никуда не делось. Аля поправила ворот сорочки, в которую, по обыкновению, поместилось бы три таких девушки, как эта, вернулась в палату и легла под одеяло.
Первой к ней влетела Сельма, с каким-то свёртком под мышкой. Горячо и коротко её обняла, расцеловала в обе щёки и, отстранившись, заговорила с сильнейшим акцентом:
— Господи, Сандра, как вы меня напугали! Несносная девчонка, почему вы меня не послушались?! Я себя съела… нет, как это правильно… но́где[1]… изгрызла за то, что отпустила вас одну в то утро. Будто не понимала, что вы продолжите копать! Я должна была пойти к «самбистам» вместе с вами!
Аля растерянно улыбнулась в ответ на этот взрыв эмоций:
— Сельма, пожалуйста, хоть вы себя ни за что не вините…
Художница перевела дух:
— Ох, главное, что для вас это хорошо закончилось. Надеюсь, с капитаном тоже всё будет в порядке. Какая невероятная самоотверженность.
От этих слов у Али опять защипало в носу, но выглядеть «водопадом» ей было стыдно, и дальше дело не пошло.
— Я сшила вам ещё один наряд! — улыбнулась Сельма. — Наденьте его, когда вас отсюда отпустят!