— Спасибо вам, Сельма, — растроганно сказала Аля.
— Сандра, вы чудо! — лукаво улыбнулась художница и убежала.
За стол Аля постаралась сесть так, чтобы быть как можно дальше от двери, в которую должен был войти Роберт.
Он появился вместе с Анной Сергеевной, когда все остальные уже были в сборе, и выглядел слегка растерянным.
— Ну наконец-то, капитан! Мы тебя заждались! — провозгласил Прохор Петрович, поднялся и заключил его в свои медвежьи объятия.
Капитан пожал руку Родиону, ответил на приветствие Сельме, и с Алей, которая пискнула что-то невнятное, поздоровался тоже. Затем перезнакомился с филиппинками, в медблок к нему, видимо, не приходившими, и сел на свободный стул.
— Как же я рад всех вас видеть, — сказал он в полный голос, и по лицу его было видно, что он, действительно, очень рад.
За время, проведённое в медблоке, он сильно похудел, в его движениях появилась нервозность, которой раньше не было, и Але даже без объяснений врача понятно было, что Роберту ещё понадобится реабилитация. Однако, при всём при этом, он почему-то казался помолодевшим. Взгляд у него прояснился, морщины стали менее резкими, а улыбка как будто слегка потеплела. Проплешина над виском уже начала зарастать.
Сначала все просто наслаждались едой и пили фелисити, обменивая весёлыми и ничего не значащими репликами. Капитан не очень активно участвовал в разговоре, но слушал внимательно и скрещенными руками не закрывался. На Алю он почти не смотрел. Вернее, смотрел не чаще, чем на всех остальных — взгляд его перелетал с лица на лицо, ни на одном не задерживаясь. Она искала хоть какого-нибудь знака, что её присутствие здесь имеет для него особое значение — но зацепиться ей было не за что.
Когда еды стало вдвое меньше, Родион, который, похоже, только и ждал подходящего момента, сказал, что готов что-нибудь спеть. Сёстры Тумулак встретили его предложение с восторгом — мол, сами они петь не умеют, но очень любят «что-нибудь этническое».
— Этническое так этническое, — усмехнулся Родион.
«Степь да степь кругом» и «Коробейники» исполнении оперного тенора прозвучали шикарно.
Когда он закончил и с видимым удовольствием выслушал аплодисменты, Прохор Петрович подмигнул Анне Сергеевне:
— Анют, а что, если нам с тобой… дуэтом?
— Почему бы и нет? — очаровательно улыбнулась доктор и взяла в руки откуда-то материализовавшуюся гитару.
Они немного пошептались и сообщили, что верны себе и будут петь песню восьмидесятилетней давности. Прохор Петрович прокашлялся и начал[1]:
Разрисую нам тишину,
Не реви, ну же тише, ну,
Ты права, я не вижу суть,
Я какую-то дичь несу.
Я застрял в этом тупике,
Я карабкался вверх
И срывался в пике,
Но свой проржавевший скелет
Я не прятал ни в водке, ни в табаке…
Анна Сергеевна подхватила:
Нас разнесёт, будто пепел,
По разные стороны света.
Мы доигрались с тобой.
Но успеть бы сказать последнее…
Её чистый и нежный голос неожиданно хорошо сочетался с его не слишком музыкальным басом. Слушая их, Аля вдруг с той ясностью, которой раньше не было, осознала, что у них есть долгое общее прошлое — пускай и не такое, какое могло бы быть у влюблённой пары, но для обоих бесценное.
Сколько б времени ни прошло,
Кто бы нас с тобой ни нашёл,
Будет плохо или хорошо,
Но не забывай ни за что:
Я буду любить тебя вечно,
Даже если мы больше не встретимся,
Если нас тут закроют на месяцы,
Если нами займутся разведчики.
Я буду любить тебя вечно
И верить, увы, не устану
В добро без единого выстрела,
В любовь без единого шрама,