В первые секунды Аля смотрела только в грудь Роберту, которому едва доставала макушкой до плеча, и видела только тонкий серый трикотаж его джемпера. Наряжаться капитан сегодня не стал, что было очень кстати — иначе Аля рядом с ним сгорала бы от неловкости за свою одежду, а ей и так сейчас хватало, от чего сгорать. От тепла его широких мягких ладоней — Алина собственная ладошка в одной из них выглядела почти детской. От того, какое крепкое у него плечо, на которое Аля, умирая от робости, положила свободную руку. От его дыхания, покрывающего блаженными мурашками её кожу. От всей этой ошеломительной ситуации — прежде Аля не смела даже примериваться к ней как к чему-то такому, что может осуществиться в реальной жизни.
Потом в голове у девушки немного прояснилось, и она смогла осмотреться по сторонам и прислушаться к композиции, под которую они танцевали. Свет больше не мигал — теперь он переливался разноцветными волнами в такт музыке. В паре с Родионом Аля увидела Ясмин и мимолётно поймала её взгляд. Анна Сергеевна была с Филиппом, Сельма — с Прохором Петровичем. Композицию Аля прежде не слышала, но догадалась по звучанию, что она очень старая, из довоенных. Округлый и шершавый женский голос выводил[1]:
Be careful, it's a mad world,
You're walking with the snakes in the grass.
Yeah, it′s a mean world, people crazy.
Don't ever turn your back on the night…[2]
Аля плоховато знала английский, но уловила, что слова противоречат нежной романтичной мелодии. Ну и пусть, подумала она, в памяти всё равно останется только музыка.
Наконец, девушка достаточно пришла в себя, чтобы поднять глаза на того, с кем танцевала. Оказалось, что Роберт рассматривает её с улыбчивым дружелюбным любопытством.
— Опять лиловые! — воскликнул он, встретившись с ней глазами.
— Глаза?..
— Угу. Они так странно меняются… но красиво. Как в иллюзии.
Аля шевельнула плечами, не зная, что ответить. У него глаза при любом освещении были серыми с золотистым ободком, и ей казалось, что глаз красивее просто не бывает в природе.
— Боитесь, Александрина? — вдруг спросил Роберт. И прежде, чем она успела запаниковать, что он обо всём догадался, пояснил: — Это же первый ваш Переход.
«С вами я ничего не боюсь!» — мелькнуло пафосное в голове у Али, но вслух она ответила честно:
— Немножко.
— Это нормально. В первый раз всем страшно, часто и не «немножко». А потом такое разочарование, вы бы видели! Ходят, жалуются: так ждали, так ждали — и даже ничего не заметили, раз, и всё, мы в другом мире.
На самом деле, больше всего еë пугал синдром «три пэ», от которого, как их учили, никто не застрахован. Но разговором о нём портить момент она не захотела и промолчала.
— Не бойтесь, — проговорил капитан почти ласково. — Процесс отработан. Всё будет в порядке.
Але было так тепло и сладко покачиваться и плыть в его объятиях, что даже глаза защипало, когда стало ясно, что музыка на исходе.
…Oh, don′t be foolish, run far from this place.
You're falling too fast into the end of days.
Be careful little eyes what you see.
And don′t say I didn't warn ya,[3]
— закончила певица, и Аля поняла, что ещё мгновение, и она расплачется.
Некоторое время музыка ещё продолжалась, но последние слова Роберта, перед тем как он её отпустил, Аля уже едва смогла расслышать из глубины своих восторга и отчаяния.
— Спасибо за танец, Александрина. Вы чудесно двигаетесь. Обещайте мне, что на Селесте не будете отсиживаться за деревом, а будете веселиться вместе со всеми, — проговорил он с мягкой подтрунивающей ноткой в голосе.
— Обещаю, — невнятно выдохнула она, отодвигаясь.
Её задачей было удрать из кают-компании раньше, чем потекут слёзы и все остальные их увидят.
* * *
Покинуть кают-компанию незаметно Аля сумела. Пары опять менялись, кто-то требовал «музычку повеселее», кто-то спрашивал, зачем Филипп убрал ударную установку, кто-то жаловался, что осталось слишком мало фелисити. Словом, Але повезло — никому до неë не было дела. Плакать она начала ещë по пути в свою каюту, но в коридоре людей не встретила, так что эти слëзы остались еë маленьким секретом. В каюте она упала на койку, уткнулась лицом в подушку и разревелась, как ребëнок — и горько, и сладко одновременно, давая выход всем противоречивым эмоциям прошедших дней.