Ухожу от грохота и воя,
Громких песен и тоски невнятной
Я к тебе, а от тебя такою
Тишиной веет благодатной.
Всё бывало — и ругался скверно,
И орал бессмысленно и дико.
Я б уже давно охрип, наверно,
Только ты не переносишь крика.
«Ты счастливый», — говорил мне кто-то.
Но лишь те, кто пламенно любили,
Знают, сколько стоят эти взлёты,
Знают, сколько весят эти крылья.
Я взлетал, и падал вниз, и бился,
И топил беду свою в стаканах.
Я б уже давно, наверно, спился,
Только ты терпеть не можешь пьяных.
Что-то стал заглядывать ночами
Я в небес чудовищную бездну.
Тьма стоит и дышит за плечами.
Что же дальше? Дальше — неизвестность.
Снова предо мною те же стены,
Снова боль изламывает брови.
Я себе давно вспорол бы вены,
Только ты всегда боялась крови.[1]
Закончив петь и приняв свою долю аплодисментов и добрых слов, Прохор Петрович задерживаться больше не стал — ушёл готовиться к Переходу. Ди-Джей, к своему восторгу, обнаруживший в оранжерее барабан робототехника, остался ждать подходящего момента, чтобы на этот барабан усесться.
А у Али долго ещё стояли в ушах слова песни, которую пел суперкарго. Их не смогли перебить даже Анна Сергеевна и Родион, которые, завладев гитарой, решили дуэтом исполнять старинные романсы.
Вечеринка жила по своим законам, только сегодня почему-то танцевали меньше, чем в предыдущие дни. Аля ела пирожные, пила фелисити и сначала просто пыталась как-то отвлечься от тревоги. Но потом у неё начала болеть голова.
Девушка даже не сразу поняла, что не так — в прошлый раз голова у неё болела ещё в Лицее. Боль наступала волнами — периодически откатывалась, чтобы вернуться с удвоенной силой. Вместе с болью пришло раздражение. Неяркий свет действовал на нервы тем, что нужно было напрягаться, чтобы рассмотреть людей и предметы. Воздух — тем, что он слишком пахучий и влажный. Диван был слишком низким и слишком мягким, Сельма сидела слишком близко, доктор и Алин будущий шеф пели слишком громко, а барабан Филиппа бесил тем, что звучал не в такт.
А неприятней всего теперь было смотреть на Ясмин. Все те чувства, которые Аля не подпускала к себе в предыдущие дни — ревность к жене капитана, зависть к её красоте и к тому, что Ясмин носит под сердцем ребёнка Роберта, обида на судьбу, которая счастье в любви дарит отнюдь не каждому, навалились на Алю свинцовой тяжестью и придавили так, что стало трудно дышать.
Часы показывали 21.08.
В огоньке индикатора, который до сего момента оставался зелёным, появились жёлтые проблески. Напуганная собственным состоянием, Аля с усилием встала и пошла к себе. Она лишь хотела найти в личной аптечке что-нибудь от головной боли, но в каюте не удержалась и прилегла. И отключилась, едва её голова коснулась подушки.
[1] Стихи Ларисы Прудниковой.
Глава 13. Скверные новости
Аля проснулась — или правильнее сказать «очнулась»? — от того, что ей в лицо, издавая громкие встревоженные звуки, энергично тыкался кот. Головная боль прошла, как не бывало, но слегка подташнивало и почему-то ещё тянуло низ живота, как при месячных. В каюте было совсем темно.
— Ну что ты, что? — Аля почесала кота за ушами и погладила. — Скучно тебе было, что ли?
Он перестал тыкаться, лёг ей на грудь и замурлыкал.
Индикатор на браслете горел зелёным. Часы рядом с индикатором показывали 10.07.
В первое мгновение Аля решила, что это десять часов вечера, то есть она проспала меньше часа. Но затем сообразила, что никакого другого формата отображения времени, кроме двадцатичетырёхчасового, на корабельных часах быть не может, а значит, сейчас десять утра.
Остатки забытья моментально с неё слетели, она порывисто села на койке. Ди-Джей скатился к ней на колени и обиженно перебрался куда-то в сторону.