Полноценного иллюзора, как в кают-компании, в каюте не было — была лишь система для воспроизведения образов из корабельной подборки. В попытке снова пережить хотя бы малую толику того счастья, в котором Аля купалась в первые дни путешествия, она запустила иллюзию весеннего леса — но ничего хорошего из этого не вышло. И солнечные блики, и новорождённые листья, и лесные запахи, и даже птичьи трели — всё казалось ненатуральным и потому раздражало. Аля побежала быстрее, а вместо леса включила иллюзию, которую раньше не пробовала — «Танцпол».
Зазвучала лёгкая ритмичная музыка, вокруг бегуньи возник полумрак, по которому в такт музыке потекли разноцветные волны света, пространство как будто расширилось, и в нём появились нечёткие очертания танцующих людей. Аля нашла в музыкальной коллекции «Гиацинта» композицию с названием «Be careful», заменила ею встроенную музыку иллюзии — и, наконец, смогла попасть туда, где ей было хорошо.
Тревожные слова и теперь пролетали мимо её сознания:
Be careful. It’s a cruel world.
Poppa won’t hear your cries,
Cause it’s a cold world.
As it turns and turns,
You’re never getting out alive…[1]
Она закрыла глаза и увидела перед собой лицо Роберта, ощутила его ладонь на своей талии, его плечо — под своей ладонью. И представила, что он чувствует к ней то же самое, что чувствует к нему она, и что ему так же сильно кружит голову её близость.
В конце концов, это всего лишь фантазия! «Кто запретит мне придумать, — спросила себя Аля, — что я — это не я, никакая не Жабуля, а совсем другая, очаровательная девушка, нежная и прозрачная, как лепесток розы, вроде Русалочки из Сельминой сказки?» И сама себе ответила: никто. У себя в голове она может быть какой угодно — и что угодно делать. Может даже набраться храбрости, чтобы взглянуть в серые с золотистой каймой глаза капитана — и увидеть, как расширяются его зрачки…
Увлечённая своими грёзами, она забыла, что бежит, забыла о времени, не заметила, как закончилась композиция, которую она выбрала, и зазвучала другая, чем-то похожая, а потом ещё одна, и ещё. До момента, когда Аля посмотрела на часы и обнаружила, что они показывают 13.02, она успела прожить целую жизнь, в которой была женщиной, счастливой в любви. И чуть не расплакалась, когда пришлось отключить иллюзию и вернуться в реальность.
* * *
Когда она примчалась в кают-компанию, там, как и за завтраком, уже были Родион, Сельма и Филипп, и был так же Роберт. Ясмин, Анна Сергеевна и Прохор Петрович снова отсутствовали. Капитан выглядел несколько лучше, чем утром — очевидно, успел взять себя в руки. Но глаза у него остались тусклыми, а уголки губ скорбно опустились. В ответ на Алино приветствие он кивнул:
— Александрина, прошу к столу, — но смотрел при этом куда-то в сторону.
Алю, которая отчасти ещё пребывала в своих фантазиях, это обрадовало — даже мимолётно встретиться с ним взглядом она была не готова.
Как и за завтраком, она устроилась на свободном стуле между Родионом и Сельмой — и стала высматривать на столе что-нибудь более или менее съедобное. Но в этот момент в кают-компании появилась Анна Сергеевна. Лицо у неё было странное — очень усталое и очень взволнованное одновременно.
— Всем привет, — поздоровалась она голосом, вполне соответствующим выражению лица. — Мой долг врача сообщить, что у нас на борту проблема.
— Что ещё случилось?! — вскинулся Родион.
Капитан тяжело посмотрел на Анну Сергеевну и чуть заметно шевельнул головой, приглашая продолжать.
— В анализе крови, который я взяла у Ясмин, оказался метаристон[2]. Это препарат для медикаментозного аборта. Ясмин говорит, что ничего подобного не принимала. Она хотела ребёнка и не собиралась избавляться от беременности. Вас, капитан, я даже не стала спрашивать — мы все и так видим, какая это для вас потеря. Ваша жена не могла перепутать лекарства, она вообще ничего не принимала в последние дни. Учитывая, какой стресс она пережила, на всякий случай я проверила её показатели: нет ни следов других препаратов в крови, ни какой-либо необходимости в их применении. Значит, метаристоном её угостил кто-то другой. И, полагаю, сделал это намеренно.