Над иллюминатором была небольшая полукруглая полочка, а на полочке — нечто такое, чего Аля никак не ожидала встретить на космическом корабле — три православных иконы, по виду явно старинных. Она подумала, что непременно рассмотрит их, когда встанет, но ни сил, ни желания вставать у неё не было.
В физическом смысле, её абсолютно ничего не беспокоило — обморок никаких отголосков о себе не оставил. Но душевной боли сейчас было столько, что Аля сама себе казалась сосудом, этой болью переполненным — шевельнись, и польётся через край. В ушах у неё стоял голос Роберта — все эти злые слова, которые слетали с его губ и на которые она не знала, что ответить. Умом Аля понимала, что слова — ещё не самое скверное. Гораздо хуже то, что вся её жизнь разрушена, всё, к чему она шла десять лет, уничтожено, а она даже не знает толком, почему. Но больно сейчас ей было всё равно не от этого.
А ещё Але было стыдно, так стыдно, что она не понимала, как в принципе будет жить дальше. Не из-за того, что случилось с Ясмин. Аля сознавала, что может быть к этому причастна, но не винить же себя в поступке, которого совсем не помнишь? Нет, стыдно ей было из-за того, что все теперь знали о её любви к капитану — и знали, что такая никчёмная «жижа», как она, посмела надеяться на взаимность. А ведь действительно посмела — этого-то Аля не забыла!
Ей бы поплакать, но слёз почему-то не было вовсе. Или подумать о том, как со всем этим справиться — но голова работала плохо. В какой-то момент Аля задалась вопросом, зачем Прохор Петрович забрал её в свою каюту и что сделает, когда увидит, что она проснулась. Наверное, отправит к себе… и будет она сидеть взаперти до окончания рейса. Куда её вообще теперь денут? Обратно на Землю? Аля посмотрела в иллюминатор и попыталась вспомнить название Слоя, в котором они сейчас находятся — кажется, Хибины. Что ж, никаких ей больше Слоёв. Вчерашний вечер, когда весёлая компания в оранжерее «играла в реки», чтобы придумать два новых названия для карты Вселенной, был так давно, что в его реальность Аля уже не верила.
Она хотела было снова закрыть глаза, как вдруг услышала щелчок открываемой наружной двери. Кот его тоже услышал и энергично выбрался из-под пледа. Дверной проём осветился, в нём появился Прохор Петрович. Аля торопливо села и спустила ноги на пол.
— Лежите, Санечка, лежите! — пророкотал «завхоз», входя.
И тогда она, наконец, разревелась — от сочувственной мягкости в его голосе и от «Санечки», которую не чаяла ещё когда-нибудь услышать.
Он в два шага оказался возле дивана, присел рядом, обнял Алю, привлёк к себе, и она уткнулась лбом в его плечо.
— Поплачьте, поплачьте, милая, вам это сейчас нужно, — Прохор Петрович похлопал её по спине, погладил по волосам своей огромной мягкой ладонью.
Алины слёзы стали ещё обильней и горше. Но его это, кажется, совершенно не смутило — сидел спокойно с ней рядом, согревая, и ждал, пока она наплачется. Похоже, ему не привыкать к тому, что женские слёзы орошают его рубашку, смутно подумала Аля. Но одно дело, когда у него на плече плакала Анна Сергеевна или мать Роберта. И совсем другое — она!
— Прохор Петрович, зачем вы меня утешаете? Ведь я же убийца, — пробормотала Аля в просвете между рыданиями.
Суперкарго вздрогнул, отодвинулся и заглянул ей в лицо:
— Санечка, что ты несёшь, какая ты убийца?! — бухнул он, внезапно переходя на «ты».
— Но я же… Ясмин… — настал черёд растеряться Але.
— Что — Ясмин? За кого ты меня держишь, если решила, что я поверю, что ты подлила ей в фелисити это зелье?!
— А кто тогда? — девушке казалось, что всё это ей мерещится.
— Вот этого не знаю, врать не буду. Но тебя я насквозь вижу, ты на такое точно не способна.
— Прохор Петрович, но вы ведь всё и там видели…
Он пожал плечами:
— Санечка, там я ничего не видел. Так, кружочки на экране… но я очень хочу кое о чём тебя спросить.
— Спрашивайте, — она вздохнула и опустила глаза.
«Завхоз» посмотрел на неё пристально и велел:
— Пойди-ка ты умойся. Ванная вон там, — он махнул рукой в сторону соседней комнаты. — А я пока поесть соберу. И поговорим.