— Очень красиво, — согласилась Аля. — Сосны нужно будет высаживать в последнюю очередь, потому что они очень требовательны к составу почвы, и… — она прервала себя на полуслове и сглотнула. — Но моей зоной ответственности это, к сожалению, не будет. Вам пришлют другого озеленителя.
Сельма подняла на неё глаза — светлые серо-зелёные глаза, в которых вроде бы плескалось сочувствие — и сказала:
— Сандра, ещё ничего не закончилось. Вы должны надеяться на лучшее.
Оранжерея жила своей обычной уютной и размеренной жизнью. Пахло цветами и грунтом, журчала вода, хлопотали сервы. От этого Але почему-то стало совсем тоскливо. Она обошла столик и присела на подлокотник дивана — хотела сказать художнице кое-что важное и решила не откладывать:
— Спасибо вам, что заступились за меня перед Филиппом!
— О, шкурк![1] — с брезгливой гримасой выплюнула Сельма. — Как сказать по-русски? Негодяй? Гадёныш? Что бы вы ни сделали, его это никак не касается. Он, в любом случае, не имел права… топтаться по вашей любви своими грязными ботинками.
— Я ничего не делала, — тихо проговорила Аля. — Я только сходила в медблок за лекарством от головной боли, — рассказывать кому-либо об их с «завхозом» догадках она, конечно, не собиралась — поэтому лишь повторила однажды уже озвученную версию.
Сельма поймала её взгляд.
— Сандра, мне очень жаль. Меня не покидает чувство, что это я виновата! Если бы я не нашла тот дурацкий бокал…
— Не берите в голову, — перебила Аля. — Если бы вы не нашли бокал, нашлось бы что-нибудь другое. Кому-то показалось очень удобным свалить всё на меня.
— Неужели Филу?.. — художница подняла красивые брови, тёмный цвет которых контрастировал с цветом её волос.
Аля махнула рукой:
— Да нет, вряд ли. Зачем ему причинять вред Ясмин?
Повисла пауза. Сельма отвернулась к мольберту. Прищурившись и покусывая кончик кисти, она рассматривала свою работу.
— Вы мне верите? — решившись, спросила Аля. — Что это не я сделала?
— Не знаю, — ответила Сельма так быстро, словно ждала этого вопроса, снова повернулась к Але и отложила кисточку. — Я не знаю, вы это сделали или нет. Но если это были вы, то я понимаю, что вами двигало. И не осуждаю вас.
— Не осуждаете? — оторопела Аля. — Но почему?
— Потому что беременность Ясмин всем мешала. Даже ей самой, не говоря уже о вас с Робертом. Это преступно — портить размножением такое совершенное тело! Когда-нибудь она это поймёт. И будет благодарна тому, кто помог ей сохранить свою… первозданную красоту.
Аля была уверена, что ничего лучше, чем рождение ребёнка от любимого мужчины, с женщиной случиться не может, ради этого никакой красоты не жалко. Но спорить не стала, только заметила:
— А как же её муж? Он был так рад, когда узнал, что…
— Разумеется, рад, не ему же рожать, — пожала прямыми широкими плечами Сельма. — И он из тех мужчин, которые считают, что женщина неспособна хорошо воспитать своё дитя без мужского участия. Он бы остался с Ясмин ради того, чтобы… участвовать — и им обоим было бы плохо.
Аля помотала головой:
— Сельма, я вас не понимаю. Они такая прекрасная пара, неужели вы думаете, что ребёнок бы всё испортил?
— Испортил? Нет, Сандра, что вы. Я вовсе не это имела в виду. Я имела в виду, что ребёнок помешал бы им расстаться, а Роберт… какое здесь лучше использовать слово?.. Роберт, я полагаю, запал на вас.
— Вы с ума сошли?! — всплеснула руками Аля, чувствуя, что ей в лицо бросилась кровь. — Как он мог на меня запасть?! На таких, как я, не западают!
На этот раз обращённый к ней взгляд художницы был долгим и задумчивым, но никаких, даже просто вежливых слов за ним не последовало. Сельма встала, отодвинула мольберт и принялась собирать краски и кисточки. В тот момент, когда Аля решила, что разговор окончен, она вдруг спросила:
— Сандра, как вы относитесь к тому, чтобы сейчас отказаться от плавания и пойти ко мне в гости? Я угощу вас кофе с имбирём и покажу свои работы.