Аля пригубила кофе. Он был горячим и ярко пах гвоздикой, а вкус у него оказался странным — мягким и жгучим одновременно.
— Ну как, нравится? — спросила Сельма с какой-то совсем новой, многозначительной улыбкой; акцент стал ещё слышнее.
— Необычно, — честно ответила Аля.
— Если хотите, можно добавить мёд.
— Не стоит, я не люблю сладкое.
Второй глоток показался Але вкуснее, чем первый. А третий — вкуснее, чем второй. Сельма тоже пару раз отпила из своей кружки, но потом обхватила её руками, замерла и о чём-то задумалась, всё с той же улыбкой посматривая на свою гостью. Глаза у неё блестели.
Из досье Аля знала, что Сельме сорок два года, и именно этот возраст — чуть за сорок — читался во всём её облике. Она была ухоженной и спортивной, и сверкала ослепительной белизной зубов, но, кажется, совсем не интересовалась пластикой. В простеньком белом топе, кое-где запачканном акварелью, и широких фланелевых брюках в мелкую красно-белую клетку Сельма казалась Але симпатичней, чем в тех фривольных нарядах, в которых ходила танцевать, и вызывала больше доверия.
— Покажите мне ещё что-нибудь, пожалуйста! — попросила Аля.
— Покажу непременно, — промурлыкала Сельма.
Поймав Алин взгляд и не отпуская его, она протянула руку через стол, прикоснулась к Алиному подбородку, большим пальцем нежно провела по щеке:
— Сандра, вы, кажется, испачкались!
Отреагировать Аля не успела, потому что в следующую секунду художница отняла руку, резко вскочила — и жестами зажгла свет и выключила музыку.
— Де ар го́лет![2] — воскликнула она. — Он говорил мне, что вы не понимаете, но я не верила!
— Кто говорил? Чего не понимаю?.. — в крайней растерянности переспросила Аля, отодвигая недопитый кофе.
Сельма выдохнула и села на стул. Не глядя на Алю, потёрла лоб и уже спокойнее пояснила:
— Прохор Петрович говорил мне, что вы абсолютно не понимаете, какое впечатление производите. Но я решила, что он преувеличивает.
— Вот сейчас мне действительно ничего не понятно, — тихо проговорила Аля. — Объясните, пожалуйста.
— Конечно, я объясню, — художница повернула к ней голову и испытующие посмотрела в глаза. — Вы ведь видели мою ревнивую малышку Кейди, не так ли? И слышали начало нашего разговора?
Аля кивнула:
— Ну да, я же была тогда в рубке.
— Значит, вы поняли, что я состою в отношениях с женщиной?
— Поняла, конечно. Сложно было не понять. Но это ваше личное дело, и…
— Разумеется, это моё личное дело, — резковато ответила Сельма. — Но речь не об этом. Вы же понимаете, что если я состою в отношениях с женщиной, значит, женщины привлекают меня в сексуальном плане?
— Естественно, мне же не восемь лет, — возмутилась Аля.
— А раз вам не восемь лет, значит, вы уже знаете, что приглашение на кофе, на самом деле, может быть приглашением заняться сексом, — развела руками Сельма.
— Да, я знаю.
— Тем не менее, вы преспокойно пришли ко мне, и даже сейчас сидите с таким видом, словно и мысли не допускаете, что я позвала вас не только для того, чтобы угостить кофе с имбирём и похвастаться моими работами.
По правде сказать, именно так и было: Але хотелось выпить кофе и посмотреть мозаики, а ещё отвлечься и переменить обстановку, ни о чём другом она не думала. Смысл того, что пыталась объяснить ей Сельма, доходил до неё с трудом.
— В моей стране, — между тем, продолжала художница, — полагается сразу и прямо говорить человеку, если ты хочешь с ним секса. А тем более, если не хочешь. Я зашла достаточно далеко, чтобы любая моя соотечественница, на вашем месте, решила, что пора расставить точки над «i». У вас, наверное, другие порядки. И однополые связи у вас не приняты. Но всё равно вы уже должны были догадаться, к чему я клоню. И это не могло не проявиться. Вы были бы смущены, взволнованы или напуганы… Но ничего похожего я не увидела. А не увидеть я могла только в одном случае, — она тяжело вздохнула. — Если в вашей прелестной головке даже мысли не возникло о том, что «такая, как вы» может мне понравиться.