— Проходите, не стесняйтесь, — сказал Матвей, жестом указав на диван у стены. Говорил он с мягким выговором, протяжно, нараспев.
— Чай-то у меня на вскидку, но чё бог дал — угостю.
Над диваном, на стене, висел красный ковёр с потёртым узором. На секунду стало тепло — у бабушки был почти такой же. Но уют растаял, стоило взгляду упасть на стену, где обои пузырились и слезали клочьями.
Саня с глухим стоном завалился на диван, будто грузчик после трёх смен подряд. Диван жалобно скрипнул, словно протестуя. Ярик, напротив, сел аккуратно, будто боялся испачкаться. Я остался стоять — рядом уже не было места. И, честно говоря, садиться сюда мне не хотелось.
— Чё стоишь-то, милок? Садись, не укусаю, — хмыкнул Матвей, направляясь к холодильнику.
— Та норм, я… постою немного, — пробормотал я.
— Садись, — Саня поднял веки и кивнул, — а то как в музее себя ведёшь.
Я опустился на край дивана. Пружина тут же уколола меня в бок. Внутри всё напряглось, будто сам дом чувствовал мою тревогу.
Ярик вертел головой, оглядывая каждый угол. Его лицо было спокойным, но взгляд — нет. Он будто что-то высчитывал, собирал детали, искал смысл в мелочах. Надеюсь, он действительно что-то планирует. Потому что у меня чувство — мы в ловушке.
— Эм… извините, можно в туалет? — спросил я, постаравшись вложить в голос вежливость.
— Ага. Возле моей комна́ты, — буркнул Матвей, не оборачиваясь. Его голос стал чуть жёстче, как будто я нарушил какой-то порядок.
Скорее всего, "его комната" — та самая старая белая дверь, потому что, в этом крошечном домике, больше комнат нет. Я двинулся туда, ощущая на себе взгляды.
Скрип старого замка, тугой поворот ручки — и я оказался в крошечной уборной. Запах плесени и ржавчины ударил в нос. Потолок был низкий, лампочка тускло мерцала. Старая раковина покрыта рыжими пятнами, кран течёт. Унитаз держится на честном слове. Над раковиной — деревянная полка, криво прибитая гвоздями.
На полке — только бритвенный станок и тюбик зубной пасты. Я взял станок. Лезвие было покрыто засохшей кровью.
Меня передёрнуло. Что за... Просто порезался. Да, порезался. Или... нет?
Я положил станок обратно. Глупо паникую. Нужно держать себя в руках.
Я открыл дверь — и чуть не заорал.
— В унитаз провалился, что ли? — Ярик стоял прямо передо мной, в полумраке. Лицо хмурое, но губы дёрнулись в усмешке.
— Чё, развлекаешься? — буркнул я и прошёл мимо, специально зацепив его плечом.
Саня уже уплетал бутерброды, будто был на пикнике. Матвей сидел напротив, в старом кресле с облезшей обивкой. Его глаза были прикованы ко мне. Пронзающий взгляд. Будто сканирует насквозь.
Я почувствовал, как по спине пробежал очередной холодок.
— Живот, али чё? — спросил он, не отрывая взгляда— долго ты там воевал.
— Всё в порядке, — ответил я, стараясь говорить спокойно.
Я сел рядом с Саней. На столике стояли тарелки с массивными бутербродами — хлеб толщиной в палец, сверху — огромные ломти колбасы, немного суховатой, но ароматной.
— Ты не голоден, али чё? — снова спросил Матвей. В голосе уже звучала сухость.
— Спасибо, всё отлично, — выдавил я и откусил кусок. Проглотил почти не жуя.
Рядом сел Ярик. На его лице снова появилась вежливая маска. Он взял бутерброд, посмотрел на Матвея:
— Спасибо вам большое. Мы можем вас как-то отблагодарить?
— Я вот чё скажу, — Матвей встал, медленно подошёл к креслу и хлопнул по его спинке. — Диван этот раскладывается, и кресло тоже. Спать будете тут.
— Спасибо, — кивнул Саня. Я видел по его глазам — он начал что-то подозревать. Наконец-то.
— А телефон у вас есть? Родителям бы позвонить, — спросил Ярик.
— А то! Есть. Завтра позвоните. Утро — оно мудрее всякой вашей суеты. А теперь спать! — сказал он резко. Громко. Словно отрезал.
С этими словами он выключил свет и ушёл за белую дверь. Мы остались в полумраке. Сквозь окно пробивался лунный свет, рисуя на полу серебристые пятна.
Я допил воду. Горло сжалось. Колбаса стояла комом в желудке.
— Ты видел его глаза? — прошептал я.
— А ты думал, я прикалываюсь тут? — Саня тихо, но напряжённо заговорил. — Я с ним с самого начала на стороже. Но если бы я начал психовать, он бы нас на улицу выгнал. А сейчас — мы внутри. И это лучше.