Висок сдавило лёгкой, тупой болью. Мозг словно пытался собрать кадры, которых не должно быть. Я отвела взгляд, но изображение не исчезало. Ладонь непроизвольно легла на лоб.
Внутри что-то зашевелилось — воспоминание, которое не имело имени. Оно было слабым, едва заметным, как тень, скользящая по краю сознания. Сердце замерло на мгновение, а затем начало биться ровно, но быстрее, чуть тревожно.
Я отложила телефон, закрыла глаза и попыталась понять, что это было. В темноте перед внутренним взором мелькнул силуэт. Кто-то сидел рядом со мной на тех качелях, обнимая меня. Лицо не всплыло, только чувство: тепло, безопасность, что-то, что должно было быть рядом, но исчезло. Я переживала шок. Чувствовала как тело немеет, как колится каждая клеточка. Кто мог меня обнимать? С чего я вообще вздумала что на фотке кто-то должен быть? Я не могла понять почему мой мозг так разогнался. Мысли будто тараканы разбегающиеся по полу. Я не могла убить ни одного от чего становилось еще хуже.
Открыв глаза, я увидела пустую комнату: мягкий свет, пустой диван, вечерний воздух, пахнущий жарой. Но фотография всё ещё смотрела на меня с экрана. Я снова увеличила изображение. Я — одна на качелях, а двое за спиной будто общаются с кем-то невидимым.
Лёгкое головокружение не прошло. Висок продолжал болеть, появилась маленькая трещина в привычном порядке мыслей, как будто память пыталась пробиться сквозь толщу забвения. Что-то забытое, что-то важное, что до этого момента я не могла вспомнить. Было ли что вспоминать? Господи, что за война идет у меня в голове?!
Взор устремился к окну. Двор выглядел одинаково, знакомо и одновременно чуждо. Луна белым светом прорисовывая трещины асфальта.
Маленькая дрожь в груди шевелилась, вызывая тревогу и странное чувство ожидания.
Я глубоко вздохнула и положила ладонь на лоб. Прошептала себе:
— Кто ты?
Ответа, разумеется, не последовало. Но фотография, качели и мои друзья на заднем плане оставались перед глазами. Внутри что-то шевелилось, готовое пробудиться.
Я села тихо, стараясь не шевелить руками, как будто любое движение могло разрушить хрупкий мир, который начал возвращаться к жизни в моей голове. Пальцы непроизвольно тянулись к экрану, чтобы рассмотреть пустошь еще ближе. Она казалась наполненной чем-то, чего я не могла назвать.
Сердце билось быстрее, а голова — медленно, но уверенно — посылала тревожные сигналы. Моё дыхание прерывистое, но чувство, что что-то здесь есть, уже не покидало. Маленькая трещина в моём сознании росла. Начиталась в детстве страшилок, поверила во все эти мифы, гороскопы, циклы всякие и вот!
Фото. Я на качелях, одна. Двое на заднем плане. Никого нет. И вместе с тем — кто-то есть. Внутри меня что-то тихо дернуло, и мне стало ясно, что эта ночь и этот кадр — не просто воспоминание. Это кусочек мира, который ждёт, пока я вспомню.
И впервые за долгий день я почувствовала слабую, осторожную решимость. Маленькую, едва заметную, как шёпот в пустой комнате, решимость начать искать ответы, даже если я пока не понимала, что именно потеряла.
22
В избе Матвея пахло сырым деревом, старым табаком и чем-то сладковатым, будто пролитым вареньем. Мы сидели за столом, уставшие, с пустыми взглядами, не решаясь ни говорить, ни двигаться. Даже не понимали что чувствуем. Буквально вчера видели здесь необъяснимые вещи и вот мы снова в этом же домике сидим как ни в чем не бывало.
Матвей также сидел с нами — спокойный, как будто всё это происходило не впервые. Он ковырял ногтем в засохшей корке хлеба и тихонько напевал себе под нос — то ли молитву, то ли старую деревенскую песню. Его глаза, прищуренные, серые, казались бездонными.
— Ну что, юнцы, — сказал он наконец, не поднимая взгляда. — Побегали? Лес вас обнял, не отпускает, да?
Мы молчали.
— Мы… мы просто хотели выйти, — выдавил Саня. — Дорога одна, тропинка прямая, а всё по кругу.
— Оно и будет так, — спокойно сказал Матвей, пододвигая к себе кружку. — Тут место не любит, когда от него бегут. Оно вас... - сделал глоток - примечает.
— Место? — переспросил Ярик. — Какое ещё место? Это же просто село и лес!