Матвей посмотрел на него с лёгкой жалостью.
— Хе. Это ты так думаешь. Каждый что-то тащит за собой. Иногда даже не ведая.
---
Ближе к вечеру мы снова подошли к колодцу. Матвей сказал, что вода в нём "лучше всякого зеркала".
Саня заглянул первым.
— Темно, — сказал он. — Ни черта не видно.
— А ты присмотрись, — отозвался Матвей, стоя позади. — Оно не сразу покажет.
Саня всмотрелся, потом нахмурился.
— Странно. Будто… не я там. Лицо моё, а взгляд чужой.
Ярик не стал смотреть. Он просто сел на землю, уставился в одну точку.
— Я не хочу знать, не хочу ввязываться в эту всю чертовщину. — сказал он тихо.
Я подошёл снова. Вода колыхнулась, и на мгновение я снова увидел рыжие волосы, бледное лицо. Девушка смотрела прямо на меня — испуганно, будто тоже видела кого-то по ту сторону.
— Кто она? — спросил я у Матвея.
— Может, та, что тебя помнит, — ответил он. — А может, просто вода шалит.
Я хотел спросить ещё, но он вдруг добавил, уже шёпотом:
— Главное — не зови её. Не зови, слышишь?
Я сглотнул.
— Почему?
— Поверь мне, сынок, так лучше будет — усмехнулся старик, и в этот раз в его улыбке что-то хрустнуло, как лёд.
---
Когда солнце стало садиться, мы все так же сидели у колодца. Никто не говорил. Тишина была настолько плотной, что я слышал собственное дыхание, биение сердца, шорох верёвки, качнувшейся от ветра.
Но ветра ведь не было.
Матвей стоял неподалёку, опершись на посох, и глядел в пустоту.
— Завтра будет другой день, — сказал он.
И, развернувшись, пошёл в дом, оставив нас троих у колодца.
Я глянул в воду. На этот раз отражение было обычным. Только где-то в глубине промелькнул слабый отблеск — будто луна вспыхнула под землёй.
И в тот же миг, где-то далеко, будто из другого мира, послышался звук уведомления — короткий, тонкий.
Мы переглянулись. Никто не произнёс ни слова.
23
АЛИНА
Воздух здесь был не прохладным — он был мертвым. Стерильным, словно его законсервировали в банку, откачали жизнь и забыли на полке. Я шагала по узкой улочке, и каждый мой шаг звучал преступно громко в этой ватной тишине.
Вокруг тянулись низкие заборы и идеальные, до тошноты правильные огороды. Огурцы и помидоры лоснились, как восковые муляжи, а капли росы на них сверкали слишком ярко, будто кто-то рассыпал битое стекло. Идиллия? Чёрта с два. Это выглядело как декорация дешёвого хоррора, где бюджет ушел на реквизит, а на массовке сэкономили.
Блокнот жег руку, карандаш был наготове — мое оружие, мой щит, моя единственная связь с реальностью. Внутри клокотала злость. Я ненавижу, когда мне лгут, а этот поселок врал каждым своим кирпичом. Тени падали слишком ровно, словно их чертили по линейке. Солнце светило через какой-то мутный фильтр, лишая мир объема.
Библиотека оказалась пустышкой. Книги с выхолощенным смыслом, стерильные формуляры. Кто-то старательно подчищал историю, но дилетанты всегда оставляют следы. Я знала: грязь где-то есть, нужно только копнуть поглубже.
Проходя мимо очередного пряничного домика, я поймала взгляд кошки. Золотые глаза смотрели сквозь меня с пугающей разумностью. Она не мигала.
— Чего уставилась? — прошипела я, не сбавляя шага. Кошка лишь дернула ухом.
В ушах снова нарос гул. Низкий, вибрирующий, он
пробирался под кожу, резонировал в зубах. Инфразвук? Психотронное воздействие? Или просто этот проклятый поселок стонет под тяжестью собственных тайн? Земля под подошвами едва заметно дрожала, но не как при землетрясении, а как живой организм в лихорадке.
Я резко свернула за угол и замерла.
Наконец-то. Среди глянцевого благополучия стоял он — гнилой зуб в идеальной улыбке. Дом был старым, фасад облез, крыша просела, словно позвоночник старика. От него веяло не романтикой запустения, а болезнью.
На крыльце валялась папка. Просто лежала.
Ждала.
Я хмыкнула. Серьезно?
— Дешевый трюк, — бросила я в пустоту, озираясь.
Никого. Но затылок пекло от чьего-то взгляда.
Это была ловушка, к гадалке не ходи. "Алиса, выпей меня". Но я не Алиса, и это не Страна Чудес. Я взбежала на крыльцо, рывком подняла папку и тут же отскочила к стене, прикрывая спину. Раскрыла.
Листы пожелтели, пахли плесенью. Даты, каракули, шифры — разберусь позже. Но вот фотография заставила меня забыть, как дышать.
Черно-белый снимок. Зернистый, старый. Тот же самый гнилой дом, только краска еще свежая. И Матвей. Он стоял, опираясь на перила. Тот же холодный, сканирующий взгляд, та же линия челюсти, та же ухмылка человека, который знает больше, чем говорит.