Я осталась стоять посреди улицы. «Алиночка»? Серьезно?
Внутри шевельнулось желание выбить дверь и потребовать ответов, но инстинкт самосохранения ударил по тормозам. Я верю ему? Черт, да. Верю больше, чем этому пластиковому миру вокруг. Он здесь единственный, кто кажется реальным, пусть и пугающим. А парни… если у них нет мозгов, это не моя проблема. Пока что.
Я развернулась и зашагала к площади.
Здание сельсовета белело впереди, как надгробие. Облупившаяся вывеска, идеально чистое мусорное ведро рядом — ни фантика, ни окурка. Стерильность операционной.
Именно здесь я нашла папку. Значит, здесь центр паутины.
Дверь поддалась подозрительно легко, бесшумно, словно смазанная маслом. Я шагнула внутрь.
Запах ударил сразу — смесь старой бумаги, ржавчины и озона. Как после грозы, которая случилась полвека назад. Пыль висела в воздухе неподвижной взвесью. Часы на стене показывали половину восьмого. Стрелки, похоже, приклеили к циферблату.
— Ну здравствуй, министерство правды, — прошептала я. Голос утонул в пыли.
Половицы все-таки скрипнули, нарушая этот мертвый покой. Шкафы вдоль стен ломились от папок. «План поселения», «Смета на 1971»… Скука смертная. Идеальное прикрытие.
Я подошла к столу. Журнал учета лежал открытым, словно клерк вышел минуту назад.
Дата последней записи: 12 октября 1958.
Я провела пальцем по строчке. Чернила смазались.
Синие, свежие, влажные чернила.
По спине пробежали мурашки. Я усмехнулась, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь.
— Отлично. Просто отлично. Шизофрения прогрессирует.
Я вытащила блокнот и быстро набросала:
Сельсовет — временная петля или постановка?
Записи 1958 года сделаны сегодня. Чернила свежие.
В соседней комнате на столе громоздились подшивки газет. Я взяла верхнюю. Бумага не желтая, не ломкая — новенькая, пахнущая типографской краской.
Заголовок: «Лозовое празднует открытие новой школы!». Год выпуска: 1963.
На фото — дети с шарами. Я присмотрелась и едва не выронила газету.
У детей не было лиц. Не размытые, не смазанные движением. Там просто была пустота. Гладкая, серая кожа без глаз, носов и ртов.
При этом подпись гласила: «Счастливые пионеры».
— Счастливые, мать вашу, — пробормотала я, чувствуя тошноту. — Что же ты такое, Лозовое? Полигон? Чистилище?
Я достала камеру, сделала снимок. Щелчок затвора прозвучал как выстрел.
Взгляд зацепился за комод у окна. Он выглядел чужеродным — слишком новым, без единой царапины. Я рванула верхний ящик. Пусто. Второй…
Есть.
Фотография. Не старая, цветная, глянцевая. На ней — молодая девушка, смеющаяся, живая. Никаких пустых лиц.
Я перевернула снимок. Ни даты, ни имени. Но она явно не из «того» времени. Очередная жертва? Или, наоборот, хищник?
Фото отправилось в карман.
На стенах висели портреты. Председатели, завхозы. Серьезные лица, тяжелые взгляды.
Я подошла к одному. «Иван Кузьмич, 1947». Стекло рамки было чистым, но на самом фото, там, где должно быть лицо, бумага была грубо соскоблена. Кто-то старательно, с ненавистью стирал память об этом человеке.
Я провела пальцем по стеклу — на коже осталась черная копоть.
Не пыль. Сажа.
— Есть тут кто? — громко спросила я.
Тишина в ответ стала плотнее. Она давила на уши, как вода на глубине. Казалось, стены следят за мной тысячами невидимых глаз.
Я вскинула фотоаппарат, чтобы снять портрет. Нажала кнопку.
Экран мигнул и выдал красным: SYSTEM ERROR.
— Классика жанра, — зло выдохнула я, тряхнув камерой. Техника здесь сходила с ума.
Я вышла через заднюю дверь, чтобы глотнуть воздуха. Там был еще один колодец — брат-близнец того, вчерашнего. И рядом стоял мужчина. Высокий, в закатанной по локоть рубахе. Он не работал, просто стоял и смотрел на сруб.
Он повернул голову медленно, без интереса. Я сразу поняла — он знал, что я там, еще до того, как я открыла дверь.
— Добрый день, — бросила я, стараясь выглядеть хозяйкой положения.
— День добрый, — отозвался он. Акцент странный, тягучий, будто слова для него — забытый навык. — Бумажки ворошите?
— Работа такая. Журналист.
— Журналист… — он попробовал слово на вкус и сплюнул. — Гляжу, неймется вам. Все ищете.