— Да нет. Никого там нет. Пустое место.
Юля почувствовала, как внутри неё что-то окончательно оборвалось. Если даже друзья не видят... значит, она действительно больна. Значит, эта пустота — только её.
— Наверное... — Юля поднялась, чувствуя, как кружится голова. — Наверное, я действительно просто не выспалась. Извините, что пришла вот так...
— Да брось ты, — Вика подошла и легонько обняла её за плечи. — Мы же друзья. Хочешь, оставайся у нас? Посмотрим какой-нибудь глупый сериал, попьем чаю.
— Нет, спасибо, — Юля слабо улыбнулась. — Я пойду. Мне нужно... мне нужно просто прилечь.
Она уходила, чувствуя на спине их обеспокоенные взгляды. Она знала, что как только дверь закроется, они начнут шепотом обсуждать её состояние. «Бедная Юлька», «совсем перегрелась», «надо бы позвонить её маме». Ей было стыдно за свою слабость, но она ничего не могла с собой поделать.
Юля шла по двору, и каждый куст казался ей знакомым и одновременно чужим. Она подошла к тем самым качелям. Они стояли неподвижно, лишь цепи иногда тихонько звякали от легкого ветерка. Юля села на свое место. Скрип металла отозвался в висках тупой болью.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить.
Вот они сидят. Малой что-то рассказывает. Вика поправляет волосы. А кто-то рядом... кто-то теплый... Он берет её за руку. Он говорит что-то и Юля смеется, прижимаясь к его плечу. От него пахнет... чем? Старой бумагой? Дождем? Сигаретами?
Юля резко открыла глаза. Память выдавала образы, но не давала имен. Не давала лиц. Только ощущения.
Она достала телефон и снова включила камеру. Навела объектив на пустые качели рядом с собой. На экране мир выглядел еще более призрачным.
Юля затаила дыхание. Ей показалось, что в объективе на сиденье рядом с ней упала тень. Нечеткая, размытая, но человеческая. Она моргнула — и тень исчезла.
— Пожалуйста... — прошептала Юля, и слезы, которые она сдерживала весь день, наконец брызнули из глаз. — Пожалуйста, кто-нибудь, скажите мне, что я не схожу с ума!
Она не знала, кого она ищет. Она не знала его имени. Но она чувствовала его отсутствие каждой клеточкой своего тела. Это было похоже на то, как если бы из её жизни вырезали все гласные буквы — смысл вроде бы остался, но прочитать его невозможно.
Она провела рукой по пустому сиденью качелей. Металл был холодным. Но на мгновение — на крошечную долю секунды — ей показалось, что она коснулась чего-то теплого. Будто воздух в этом месте был плотнее.
Юля уткнулась лицом в ладони и заплакала — тихо, безнадежно, как умеют плакать только очень одинокие люди. У неё не было сил бороться с целым миром, который твердил ей, что она ошибается. У неё не было уверенности. У неё были только эти слезы и эта дырка в сердце, которую ничем невозможно было заполнить.
Она сидела так долго, что все мышцы затекли.
Юля подняла голову. Ветер усилился, и качели рядом с ней начали медленно раскачиваться.
Скрип... Скрип...
Она смотрела на них, не в силах пошевелиться.
— Кто ты? — прошептала она в пустоту.
Ответа, разумеется, не было. Только ветер шелестел листвой тополей, да где-то далеко хлопнула дверь подъезда.
Юля встала. Она чувствовала себя бесконечно уставшей. Её поиски сегодня ни к чему не привели. Она не нашла фактов, не нашла свидетелей. Она нашла только еще больше сомнений.
«Наверное, Вика права, — подумала она, вытирая глаза. — Наверное, я просто схожу с ума. Завтра... завтра я проснусь, и всё будет хорошо. Я забуду это фото. Забуду это чувство».
Но уходя со двора, она не удержалась и еще раз обернулась.
Качели всё еще качались. Ритмично, спокойно, словно на них кто-то сидел и задумчиво смотрел вслед уходящей рыжей девушке.
Юля зашла в свой подъезд, и тяжелая железная дверь отсекла её от этого странного, двоящегося мира. В лифте она посмотрела в зеркало и не узнала себя. В этом отражении была девушка, которая потеряла что-то бесценное, но даже не знала, как это называлось.
Она зашла в квартиру, закрыла все замки и, не раздеваясь, легла на кровать.
В огромном городе, среди миллионов людей, только одна рыжая девочка хранила в себе крошечный осколок памяти о человеке, которого больше не существовало.
26
Я сел на лавке, чувствуя, как в затылке ворочается тупая боль. В избе стояла стерильная, пугающая тишина. Саня спал, вжавшись в стену, будто пытался в ней раствориться. Ярик метался во сне, сжимая одеяло побелевшими пальцами; его дыхание было рваным, с хрипами — так дышат люди, которым снится, что их засыпает землей.