— Переживаешь, значит? — Ярик явно обрадовался возможности сменить тему. — Понравилась острая на язык девчонка?
— Пупсик влюбился, — хохотнул Саня.
— Отвалите, — я почувствовал, как к лицу прилила кровь. — Идемте уже.
***
Вечером я остался один во дворе. Парни ушли в дом, пытаясь найти хоть что-то съедобное, Матвей возился в углу с керосинкой. Туман сполз к самой земле, облизывая мои ботинки холодными языками.
Я снова подошёл к колодцу. Зачем? Не знаю. Это была тяга самоубийцы к обрыву. Вода отражала небо — мутное, серое, лишённое звёзд.
И вдруг из глубины донёсся звук.
Это не был всплеск. Это не был шум ветра в камнях.
Это был шёпот.
Ласковый, едва слышный, он щекотал барабанные перепонки, пробираясь в самый мозг:
«Ва-ади-им…»
Я отпрянул так резко, что едва не упал. Сердце колотилось в горле, руки мгновенно стали ледяными. Овчарка в доме зашлась яростным лаем.
Матвей вышел на крыльцо с лампой. Свет выхватил его лицо — теперь оно не было насмешливым.
— Опять? — спросил он тихо.
— Ты слышал? — я едва выдавил слова. — Там… там кто-то зовёт меня по имени!
Он посмотрел на меня с какой-то древней, бесконечной жалостью.
— Все слышат, юнец. Только не все понимают, кто зовёт. Тихо! — скомандовал он собаке, и та мгновенно замолчала, прижавшись к его ногам.
Он подошёл к срубу, достал из кармана горсть крупной соли и бросил в черноту воды.
— Не подходи к нему ночью, — Матвей посмотрел мне прямо в глаза. — Ночью зов сильнее. Село не любит тех, кто слишком много слушает. Иди в дом.
Я хотел закричать, спросить, чьё лицо я видел, чей голос зовёт меня из этого проклятого провала, но горло перехватило спазмом.
***
Ночью я лежал на полу, глядя в потолок, по которому ползали уродливые тени от керосинки. За стеной скрипели шаги Матвея — ровные, тяжёлые.
Потом всё стихло.
И в этой тишине я почувствовал запах.
Это не была махорка старика или сырость старого дерева. Это был аромат клубники и каких-то цветов — тёплый, живой, пронзительно знакомый. Запах, от которого внутри всё сжалось в комок. Запах человека, которого я любил больше жизни, но чьё лицо сейчас рассыпалось в моей памяти на тысячи осколков.
Я открыл глаза.
В углу, у самой двери, кто-то стоял.
Силуэт был размытым, дрожащим, как помехи на старом экране. Длинные рыжие волосы отливали медью даже в темноте. Она сделала шаг ко мне.
Я не почувствовал страха. Наоборот — на мгновение в этом безумном месте стало спокойно.
— Ты помнишь?.. — её голос был как шелест листвы.
Она протянула руку, её пальцы почти коснулись моей щеки, но в этот миг реальность «глюкнула».
Лампа на столе вспыхнула ослепительным белым светом и с треском погасла.
Когда я зажёг спичку, в углу было пусто. Только на полу, там, где она стояла, темнело влажное пятно — холодная отметина, словно кто-то невидимый зашёл в дом прямо из тумана. И этот запах… он ещё несколько секунд висел в воздухе, прежде чем окончательно раствориться в вони старой избы.
27
АЛИНА
Я стояла у колодца ещё пару минут, глядя, как по воде расползаются рябь и блики. Мужчина исчез за углом, и будто вместе с ним исчез звук шагов, даже ветер стих. Всё опять стало слишком тихим.
Тишина здесь не просто отсутствие звука — она словно дышит тебе в затылок, слушает таои мысли...
Я глубоко вдохнула.
— Ну, значит, так, — сказала я себе. — Раз времени тут нет, значит, есть пространство. А где пространство, там и ответы.
С этими словами я пошла дальше по улице.
***
В одном из дворов стояла качеля — верёвочная, детская. Раскачивалась сама собой, будто кто-то только что слез. Я замедлила шаг.
— Очень смешно, — пробормотала я. — Если это попытка напугать — поздно.
Прошла мимо, но ощущение взгляда не исчезло.
Иногда кажется, что за спиной кто-то идёт. Только стоит обернуться — никого.
Всё в этом селе словно следит, выжидает.
***
К полудню небо стало белым. Не голубым, не серым — просто белым, как лист бумаги. Ни солнца, ни облаков.
Я свернула на знакомую улицу — к дому Матвея.
Жизнь шла своим чередом — насколько вообще можно назвать это жизнью.
Женщина в цветастом халате вытряхивала коврик. Старик в шляпе срезал у калитки кусты смородины. По улице пробежали двое мальчишек с обручем — и это выглядело так неуместно, что я чуть не рассмеялась.