Он взял лампу и пошел в свою комнату, оставив нас в полумраке, разбавленном лишь светом луны, пробивающимся сквозь мутные стекла.
Парни быстро утихли. Ярик засопел почти мгновенно, Саня ворочался минут десять, потом тоже затих.
Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где тени от веток за окном сплетались в причудливую паутину. Сон не шел. Каждая клеточка тела была напряжена, словно струна. Тишина за окном – казалось, тысячи ушей прислушиваются к нашему дыханию. "Вадим уже платит". Что это значит? Я повернулась на бок. Вадим лежал у стены, спиной ко мне.
— Вадим, — шепнула я. — Ты спишь?
Тишина.
Я потянулась рукой и тронула его за плечо.
Под пальцами ткань футболки была холодной. Не просто прохладной, а ледяной, словно он лежал на морозе. Он медленно повернулся. В темноте я едва различала его черты, но блеск глаз увидела сразу.
Он не спал.
— Чего тебе, Алина? — голос был тихим, лишенным интонаций.
— Ты холодный, как труп, — прошептала я, отдергивая руку. — Что с тобой происходит? Ты ведешь себя... странно.
— Я просто устал!
— Нет, это не усталость! — я приподнялась на локте, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить остальных. — Хоть я тебя не очень знаю, но ты на удивление тихий. В вагоне ты мне показался другим.
— Может, тот Вадим остался на вокзале и не сел в тот вагон? — ответил он. И в этих словах прозвучала такая тоска, что у меня перехватило дыхание.
— О чем ты?
— Здесь... здесь все по-другому, Алин. Здесь все понятно.
— Что понятно? Что мы в ловушке у сумасшедшего сектанта? Что ты несёшь?
Он вдруг взял меня за руку. Его пальцы были жесткими и сильными, хватка — железной.
— Здесь мы часть чего-то. Я чувствую это. Земля, вода, ветер... все о чём-то говорит.
— Вадим, ты меня пугаешь, — я попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Какая земля? Ты бредишь. У тебя жар?
Он разжал пальцы.
— Спи, Алина. Завтра поймешь. Или не поймешь. Матвей сказал, ночь будет длинной.
Он отвернулся к стене.
Я еще минуту смотрела на его спину, чувствуя, как страх, липкий и холодный, заползает под кожу. Это был не Вадим. Или Вадим, но из которого вынули что-то важное, человеческое, заменив это... непонятно чем.
Я не могла больше лежать. Мне нужен был воздух. И мне нужно было доказательство, что я не сошла с ума. Я тихо встала, нащупала в кармане пачку сигарет (дурная привычка, от которой я клялась избавиться, но сейчас она была спасением) и зажигалку. Подхватила камеру — без нее я чувствовала себя голой. На цыпочках прошла мимо спящих парней и вышла наружу.
Мир изменился.
Туман, который вечером был просто дымкой, теперь стоял стеной. Белый, плотный, он клубился у самых ступенек, скрывая землю. Казалось, дом плывет в облаках. Было неестественно светло. Луна? Но неба не было видно. Свет исходил будто от самого тумана, мертвенно-бледный, рассеянный.
Я щелкнула зажигалкой, прикурила. Дым показался безвкусным по сравнению с этим воздухом.
— Длинная ночь, — передразнила я Матвея. — Ну давай, покажи мне свои фокусы.
Я сделала шаг с крыльца. Туман тут же обвил ноги, холодный и мокрый.
И тут я услышала звук.
Скрип.
Ритмичный, протяжный скрип. Как несмазанные петли.
Звук доносился со стороны того двора, где днем я видела качели. Любопытство — моя лучшая черта и мое проклятие. Сжав камеру так, что побелели костяшки, я пошла на звук.
"Не ходи", — кричал здравый смысл. "Иди и сними это", — шептал журналистский азарт.
Я шла сквозь туман, как сквозь вату. Видимость — метра два, не больше. Заборы выплывали из белизны, как скелеты древних животных, и снова исчезали. Скрип становился громче.
Я подошла к плетню того самого двора. Качели были там. Веревочная петля с дощечкой.
И они раскачивались. Высоко. Слишком высоко для ветра, которого не было.
Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Я подняла камеру. Руки дрожали, но я заставила себя посмотреть в видоискатель. В объективе туман казался еще гуще. Я нажала на кнопку. Вспышка на мгновение разорвала белизну.
И в эту долю секунды, в ярком свете вспышки, я увидела.
Качели были не пусты.
На них сидел мальчик. Маленький, в коротких штанишках и какой-то старомодной рубашке. Он смеялся. Но звука смеха не было. Был только скрип веревок.
Вспышка погасла.