Словно все знали что-то, чего не знали мы.
Сердце колотилось, как пойманная в ловушку мышь. Кровь то застывала, то кипела. Снова мелькнула мысль — а может, ещё не поздно?
И тут раздался глухой скрежет — будто железо не хотело отпускать нас.
Поезд тронулся.
4
Дверь купе закрылась с тихим щелчком — будто гильотина, отсекающая нас от остального мира. Внутри было прохладно, словно мы попали в склеп, спрятанный от палящего солнца. Узкий коридор, обитый потемневшими от времени панелями, тусклый свет ламп, хрипло жужжащих, как последние мухи осенью, создавали ощущение застоявшегося времени. В воздухе витал тяжелый запах — смесь пыли, креозота и дешёвого освежителя, отчаянно пытавшегося замаскировать запах гнили.
Ярик растянулся на нижней полке, закинув руки за голову. Его обычно живые глаза теперь были тусклыми, будто кто-то стер с них свет. Саня сидел свесив ноги, уставившись в окно. Его зрачки, черные и бездонные, словно впитывали в себя мелькающие за стеклом пейзажи.
— Ну что, герои, — протянул Ярик с хрипотцой, как будто давно не говорил. — Готовы к приключениям?
— Если эти приключения не закончатся свежевырытой могилой, то да, — ответил Саня, даже не обернувшись.
Я усмехнулся, но в груди всё скреблось. Мысли об этом вагоне, об исчезновениях, о цепях, что, говорят, порой слышны, они не отпускали. Что-то в поведении людей на вокзале было… неправильным.
— Не накручивай, — сказал я, больше себе, чем Сане. — Это всё сказки.
— Тогда почему мы тут одни? — прошептал он. — Почему так… пусто?
Вопрос повис в воздухе. Пустота действительно давила, как вакуум. Мы трое — единственные в этом длинном, пыльном, проклятом вагоне. Наша бравада испарилась сразу, как только поезд тронулся. Остались только мы и глухой стук колёс, бьющий по нервам, как метроном безумия.
Мелькающие пейзажи за окном были странно выцветшими — серые, однообразные, будто выгоревшие кадры пленки. В них не было жизни. Казалось, нас везли не в другой город, а в другой мир.
— Сыграем? — предложил Ярик, резко, как будто боялся замолчать. — В карты, может?
— Давай, — сказал Саня, спрыгивая вниз, звук его ботинок на полу был пугающе громким.
Мы сели за столик и начали раздачу. Карты в руках дрожали. Каждый из нас ловил себя на том, что прислушивается — не к звукам, а к тишине между ними.
Затем, без предупреждения, поезд дернулся. Не как обычно — нет. Это было резкое, судорожное движение, будто кто-то в ярости дёрнул за тормоз. Скрежет. Визг металла. Мы едва не слетели со своих мест. Карты разлетелись по полу, как испуганные птицы.
— Что за хрень?! — выкрикнул Саня, хватаясь за край стола.
— Не к добру... — я едва выдохнул, сердце не просто колотилось — оно пыталось вырваться наружу.
Мы бросились в коридор. Всё так же пусто. Слишком пусто. Свет теперь мигал, будто вагон пытался что-то нам сообщить — морзянкой из электрических замираний.
Мы подошли к двери в тамбур. Открыли.
И тогда увидели это.
Силуэт. Одинокий. Стоял на путях и смотрел прямо на нас. В ярком дневном свете его лицо было в тени, но ощущение… оно было неотвратимым. Он видел нас. Он знал нас. Его взгляд — хотя глаз не было видно — проникал под кожу, словно холодный металл.
Саня остолбенел. Его обычно непроницаемое лицо побелело, как мел. В глазах — страх. Настоящий, не театральный.
— Ч-что это?.. — прошептал Ярик, судорожно хватая меня за руку.
Я чувствовал, как всё внутри скрутилось в ледяной узел.
Фигура подняла руку и медленно, мучительно медленно, указала на нас. Пальцем. Ничего не сказав. Только жест.
Это было… предупреждение.
5
Сон, как густой, застоявшийся туман, медленно рассеивался, унося с собой ощущение безысходности и немоты. Я открыл глаза, и первое, что почувствовал — это глухой стук колес, отдающийся в висках, словно кто-то невидимый стучал изнутри черепа. Тело было тяжелым, будто пропиталось свинцом, а разум — тугим, как бинт на ране. Еще мгновение назад на путях стоял силуэт, и теперь... теперь его не было.