А я остался сидеть, боясь пошевелиться, прислушиваясь к тишине, в которой мне все еще чудился тихий, тоскливый скрип качелей и запах ванили, смешанный с запахом могильной земли.
Ночь продолжалась. И она действительно была бесконечной.
30
АЛЕКСАНДР
Когда логика бессильна, остается только наблюдение. Я всегда считал, что у любой задачи есть решение, у любого механизма — чертеж, а у любого бреда — медицинский диагноз. Но это село ломало мои принципы медленно и со вкусом, как старый сухой хворост.
Солнце было таким ярким, что оно буквально прошивало веки насквозь, заставляя глаза слезиться еще до того, как я их открыл. В носу стоял густой, почти забытый аромат: свежескошенная трава, сохнущая на припеке, разогретая смола сосновых бревен и что-то сладкое, домашнее — кажется, парное молоко.
Я рывком сел, ожидая почувствовать холодный пол дома Матвея или что нибудь неестественное, но реальность ударила под дых своей нормальностью. Первым делом почувствовал... тепло. Не ту промозглую сырость, что пропитала нас до костей в доме Матвея, а настоящее, живое тепло солнечного луча, который нагло развалился у меня на лице.
Я лежал на высокой, пуховой перине. Рядом, на соседней кровати, заваленной горой расшитых подушек, возился Ярик. На его светлую голову падал ровный золотистый луч, и в этом свете он выглядел как какой-то ангел из старой книжки, если не считать того, что он чесал пузо и что-то нечленораздельно мычал.
Ярик протер глаза, смешно поморщился и уставился на свои ладони.
— Сань... — прохрипел он. — Мы что, выспались? Типа, реально выспались?
— Вставай, — коротко бросил я, вставая на ноги.
— Скажи, что всё это — туман, жители эти, странные овчарки — это был просто плохой сон.
— Вставай говорю. - отрезал я.
Ярик выглядел энергично, будто мой старый обычный друг. Как бы мне не хотелось в это верить, но внутри гудела тревога.
Я осмотрелся. В доме было подозрительно тихо. Ни Алины с её вечным ворчанием,, ни Вадима. Даже овчарка Матвея не рычала в углу.
Комната была залита светом и выглядела иначе. Стены были чисто выбелены, пахло свежевыпеченным хлебом и парным молоком, а не пылью веков. Никаких пучков сушеных трав, похожих на висельников. В углу — икона в серебряном окладе, украшенная свежим рушником. На столе дымился каравай хлеба, накрытый льняной салфеткой.
— Вставай, — повторил я, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком подозрения. — Вставай и обувайся. Тут что-то не так.
— Ой, да ладно тебе, Санек! — Ярик мгновенно оживился, вскочил и начал натягивать свои кроссовки, которые выглядели дико на фоне домотканых ковриков.
— Посмотри в окно! Птички поют, солнце светит. Сейчас выйдем, а там Алина в сарафане селфи делает. Кстати… — он игриво подмигнул. — Если она в сарафане, я готов остаться тут еще на недельку. Она в нем будет просто… ух! Огонь-девка!
Я не разделил его энтузиазма. Мой мозг, привыкший к четким структурам и логическим цепочкам, лихорадочно пытался сопоставить вчерашний мрак и сегодняшний пасторальный пейзаж. Особенно поведение Ярика. Он будто снова вернулся к жизни, как ничего не бывало. Его будто подменили или вернули к заводским настройкам.
Мы толкнули дубовую дверь и вышли на крыльцо. Мир за порогом ослеплял. Это было "наше" село, но... исправленное. Дома стояли крепкие, крытые новой щепой или тесом. Улицы были посыпаны чистым песком, а воздух — боже, этот воздух был прозрачным, как родниковая вода. Никакого тумана. Только золотой полдень и стрекот кузнечиков. В огородах работали люди. Женщины в платках, мужчины в рубахах, подпоясанных шнурками.
— Ни фига себе реконструкция… — прошептал Ярик, его челюсть медленно поползла вниз. — Сань, гляди, — Ярик ткнул пальцем в сторону улицы.
По дороге шла женщина. На ней был длинный сарафан, на голове — повойник, из-под которого выбивалась прядь волос. Она несла коромысло с ведрами, и вода из них поплескивала на пыльную дорогу. Она увидела нас, остановилась и... улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой.
— Ой, милчеловеки, — нараспев произнесла она, щурясь от солнца. — Вы откель такие чудные будете? Платье на вас... ровно из мешковины, да всё в надписях иноземных. Ктой-то вы?
Я почувствовал, как по затылку пробежал холодок. Её говор был странным, архаичным.
— Мы... мы друзья Матвея, — бросил я первое что пришло в голову, стараясь сохранять спокойствие. — Вы его не видели?
— Матвея-то? — она звонко рассмеялась. — Так он у кузни, небось. Сбрую правит. А чтой-то вы "друзьями" кличетесь? Молод он еще для таких важных господ.