Я переглянулся с Яриком. Тот выглядел так, будто сейчас хлопнется в обморок. Я же запнулся на "важных господ". Это она про нас?
— Идитя, идитя к кузне, — махнула она рукой. — Токмо глядите, дед Егор строг к чужакам, не замайтя его попусту.
Мы пошли по улице. Я чувствовал себя так, будто мы идем по тонкому льду. Воздух был слишком сладким, солнце — слишком горячим. Люди провожали нас взглядами — любопытными, но добрыми. Мимо пробежали двое мальчишек в холщовых рубахах, катая колесо от телеги. Они замерли, глядя на наши джинсы и кроссовки, переглянулись и с гиканьем умчались прочь.
— Сань, мне это не нравится, — прошептал Ярик, вцепляясь в мой рукав. — Это не наше село. Посмотри на их лица. Они... они слишком нормальные.
— С каких это пор село стало "нашим" ? - возмутился я.
— Ну мы уже долгое время здесь, привыкнул я.
— То ты в штаны ссышься, то ты привыкнул уже. Энергичный ты какой-то сегодня, забыл что мы в лесу пережили?
— Ну че ты, так, а? Порадуйся за друга. Выспался я, об Алине подумал, нашлась же в конце концов.
— Ты бы планы не строил. Дерзкая она, не потянешь. - легко пнул его в плечо.
— Хах, я? Смотри и учись малыш. - усмехнулся блондин.
Болтая о своем мы дошли до колодца. Новеньким, с чистым срубом. Около него стояла молодая девушка с косой в руку толщиной. Она легко вытянула полное ведро, и вода, расплескавшись, заискрилась на солнце чистыми бриллиантами.
— Какая краля, — машинально выдал Ярик, но тут же поправил себя. — Но Алина лучше. У Алины взгляд такой… типа «я тебя сейчас пристрелю, но потом, может быть, поцелую». А эта какая-то слишком… правильная.
Мы дошли до кузни. Оттуда доносился ритмичный звон молота о наковальню. В дверях, окутанный облаком пара и дыма, стоял мужчина. Высокий, плечистый, с открытым, красивым лицом и копной русых волос, перехваченных ремешком.
Я узнал эти глаза. Те самые льдисто-серые глаза, которые вчера смотрели на нас с вековой мудростью и затаенным ужасом. Но сейчас в них была жизнь.
— Здорово, хозяин, — сказал я, останавливаясь в паре метров.
Мужчина отложил клещи и вытер лоб засаленным рукавом.
— Здорово, добры люди, — он улыбнулся, и эта улыбка была настолько искренней, что мне на секунду захотелось ему поверить. — Чем подсобить? Коли кони подковать — так подождать надобно, мастер Егор в волость уехал.
— Мы… — я запнулся. — Мы просто мимо проходили. Вы ведь Матвей?
— Он самый, — мужчина кивнул. — А вы кем будете? Нешто из самой Москвы? Одежа на вас дивная, заграничная, поди? И сапоги… — он присмотрелся к кроссовкам Ярика. — Чудно сработаны, подошва-то ровно из каучука.
— Из него самого, — буркнул Ярик, нервно теребя край своей футболки. — Слушай, Матвей… а какой сейчас год? Ну, так, для справки.
Значит не мне одному эта мысль в голову пришла, но озвучивать я ее не хотел.
Матвей нахмурился, в глазах мелькнуло недоумение.
— Ты, паря, никак на солнце перегрелся? Аль шуткуешь? Тридцать второй. Июнь месяц.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. 1932-ой год.
— Тридцать второй… — прошептал Ярик. Его лицо мгновенно побледнело, а веснушки стали казаться грязными пятнами.
Матвей смотрел на нас теперь с легким подозрением.
В этот момент со стороны окраины села донесся гул. Это не был гром. Это был тяжелый, металлический скрежет, который нарастал с каждой секундой. А за ним — протяжный, тоскливый гудок паровоза.
Матвей вскинул голову. Его лицо вмиг преобразилось. Улыбка исчезла, сменившись маской глубокого, инстинктивного беспокойства.
— Поезд? — прошептал он. — Не должно быть поезда… Станцию-то еще в прошлом годе закрыли.
Мы с Яриком переглянулись. В моем сознании начали всплывать обрывки исторических справок, которые я читал когда-то. В 1932 году по этим краям проходили карательные отряды. «Зачистки» сел, которые не выполняли план по хлебозаготовкам. Но здесь… здесь было что-то другое.
— Пошли посмотрим, — сказал я, хватая Ярика за локоть.
— Куда?! — Ярик упирался. — Сань, ты видел фильмы? Это же прошлое! Если мы что-то изменим, мы же не родимся! Логика, Саня! Где твоя хваленая логика?!
— Моя логика говорит, что если мы здесь, то мы уже часть этой истории! Бегом!
Матвей бросил кузню и побежал за нами, на ходу подхватывая тяжелый лом. Из домов начали выходить люди. Тени начали удлиняться неестественно быстро. Жильцы перестали заниматься делами. Они стояли у своих калиток и молча провожали нас взглядами. Старик в потертом пиджаке, точивший косу, замер, и звук металла о камень превратился в скрежет, от которого заныли зубы.