Ярик, измученный жарой, пыхтел у окна, тщетно пытаясь открыть его. Саня лежал напротив, раскинув руки, уставившись в потолок так, будто пытался разглядеть в нем смысл жизни. Всё было... слишком обыденно. Слишком по-настоящему. И в этом крылась угроза.
Жар в купе стоял липкий, как жирный налет на стенках старого чайника. Воздух дрожал. Бутылка воды на столике беспокойно покачивалась.
— Открой же это чертово окно! — прохрипел я, и голос прозвучал так, будто его выдавили из меня клещами. — А я, по-твоему, тут чем занимаюсь? — огрызнулся Ярик и махнул рукой. — Чертова толстушка соврала, нет тут никакого кондиционера.
Он сорвал с себя футболку — вся спина у него блестела от пота. Саня был в таком же виде. Оба выглядели как бойцы, выжившие после пожара.
— Твои носки убивают медленно и мучительно, — сказал я, натягивая ткань футболки на нос. — Пошел ты, — Саня даже не посмотрел на меня. — Лучше скажи, почему ты такой бледный? Похоже, будто призрака увидел.
Я не ответил. Просто молча поднялся. Все еще ощущая странную ватность в ногах, подошел к окну. За ним — деревья. Поля. Одинокие дома. Телеграфные столбы. Все мелькало в ритме знакомого стука... стук... стук... стук...
Я задержал взгляд. Что-то не так.
— Пойду к проводнице, — сказал я, не оборачиваясь, — спрошу про кондиционер.
— Ага, скажи ей, что мы тут медленно превращаемся в буженину, — проворчал Ярик.
Я закрыл за собой дверь и замер. Пейзаж за окном снова: деревья. Поля. Одинокие дома. Столбы. Те же. Я поклялся бы — те же. На том же расстоянии. С тем же изгибом дороги.
Прошел немного вперед. Облокотился на поручень, вглядываясь в проносящиеся картины. И снова — дерево с разлапистыми ветвями, потом дом с крышей в форме буквы "Т", затем столб, провода — точно такие же. Все повторялось. Пленка заела. Или голова?
Мурашки прошлись по спине. Сердце пропустило удар.
«Это всё от жары», — подумал я. — «Просто дежавю. Или остатки сна».
Сон. Силуэт. Он показал пальцем. На нас... или от нас? Куда указывал? Что это вообще было? А был ли он?
Сзади послышались шаги.
— Ты что, застрял? — раздался голос Ярика. — Я уже окно открыл. Ты собирался к проводнице или решил растечься по полу?
Я обернулся. Всё как обычно. Всё по-прежнему. Почти.
— Засмотрелся, — сказал я. И сам не понял, солгал ли.
Постучал в дверь купе проводницы. Тишина. Постучал ещё. В голове всё еще бился пейзаж.
Когда дверь отворилась, на пороге стояла не проводница.
Передо мной была девушка. Короткие черные волосы, едва касающиеся плеч, обрамляли её лицо с пугающей точностью, будто кто-то нарисовал её углем на бумаге. Белая футболка плотно облегала фигуру, такие же шорты открывали стройные ноги, а кроссовки с фиолетовыми линиями завершали образ, слишком яркий для этого выцветшего вагона. И глаза — карие, темные, как осенние лужи, в которых отражается небо перед грозой. В них не было страха. И не было тепла.
Она посмотрела прямо на меня.
— Привет, — сказала она. Голос её прозвучал как капля воды в безмолвии.
Я не ответил сразу. Просто смотрел. Казалось, что я снова во сне.
6
Ярик махал мне рукой, пытаясь вытащить из оцепенения, но я застыл, словно на меня свалился целый век. Шея не поворачивалась, рот был запечатан невидимой печатью. Не хотелось смотреть никуда, кроме её глаз — прозрачных, почти стеклянных, как лёд на тонком пруду весной. Я забыл, что у меня есть девушка. Забыл, что я в отношениях. Забыл, где нахожусь. Всё, пока Ярик не хлопнул по плечу, возвращая меня в тело, как будто я вынырнул из-под воды.
Он тоже застыл, уставившись на незнакомку. По крайней мере, был с ней одного роста. Блондин скользил по ней взглядом, будто пытался понять, настоящая она или видение. Девушка метнула невинный взгляд на Ярика — и тот словно оцепенел. Бледный, худой, взмокший от жары, да ещё без футболки, он напоминал голодного пса, уставившегося на стеклянную витрину с мясом.
— Девушек не видели? — её голос был лёгким, почти игривым, но глаза выдали что-то иное. Они бегали по нашим лицам, будто искали ответ или опасность.
Стеснительность пряталась за маской строгости. Она сжала губы, сделала шаг назад, но осталась. — Мне нравятся такие проводницы, — расплылся в улыбке Ярик, лучась неподдельной симпатией.
Я знал, что он одинок, и такая реакция — обычное дело. Но почему я? Почему внутри будто вспыхнул пожар? Может, списать на шок. На контраст. То, что мы видели на перроне — громоздкую женщину, и вот теперь — эта. Фотомодель. Только что-то подсказывало: она не имеет к поезду ни малейшего отношения.