"Просто темнота..."
"Мама..."
Холод стал абсолютным. Он сковал каждую клетку тела.
Последнее, что я почувствовал — это запах сырой земли.
А потом точка в небе погасла.
И наступила вечная, безмолвная ночь.
《 КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ 》
Nº: 1
ГОД ДО ПРИЕЗДА В ЛОЗÓВОЕ
АЛИНА
***
Город плавился.
Не метафорически — буквально. Асфальт под окнами был мягким, как пережёванная жвачка, и редкие машины оставляли на нём блестящие следы, будто улитки. Август в этом году явно решил доказать, что ад — это не абстракция, а вполне конкретная климатическая зона. Люди на улицах напоминали полудохлых мух: медленные, злые, липкие от пота, с пустыми глазами тех, кто уже смирился, что быстрее до зимы, чем до кондиционера.
Мой «офис» — съёмная однушка на девятом этаже — держался из последних сил. Вид на промзону был настолько депрессивным, что его впору было использовать как метод психологического давления: ржавые ангары, трубы, заборы с облупившейся краской и вечный сизый смог, даже когда небо формально считалось «чистым». Воздух в квартире стоял густой, пропитанный запахом дешёвого растворимого кофе и сигарет «Camel». Этот запах въелся в стены, в одежду, в кожу — как привычка, от которой не избавляются, потому что не видят смысла.
Я сидела за столом в одних трусах и растянутой майке, чувствуя, как пот медленно, почти лениво стекает по позвоночнику. Это раздражало. Я ненавидела чувствовать своё тело — оно отвлекало от мыслей. Но сегодня мысли буксовали.
На экране ноутбука висел поисковый запрос, который за последний месяц стал моей персональной мантрой:
«Лозовое. Аномалии. Исчезнувшие населённые пункты».
Я смотрела на него так, будто он мог моргнуть в ответ. Или выдать что-то новое, если просто подождать ещё минуту. Или десять. Или час.
Результатов было ноль.
Точнее, результаты, конечно, были — интернет всегда что-нибудь выдаёт. Но это был мусор. Стандартные отписки, аккуратно вылизанные формулировки, словно написанные под копирку: «не существует», «ошибка», «незначимый объект», «вероятно, речь идёт о другом населённом пункте». Несколько форумных веток, где полоумные любители конспирологии спорили о параллельных мирах, а потом всё скатывалось в обсуждение НЛО и масонов.
Ничего конкретного. Ничего живого.
А я знала: если система так старательно делает вид, что чего-то не существует, значит, именно там зарыто самое интересное.
Я откинулась на спинку стула, который жалобно скрипнул, и закурила, не отрывая взгляда от экрана. Дым обволакивал лицо, щипал глаза, но помогал думать. Или делал вид, что помогает.
Журналистика — это не романтика. Это не «четвёртая власть» и не спасение мира. Это грязь под ногтями, бессонные ночи и постоянное ощущение, что ты лезешь туда, куда нормальные люди предпочли бы не смотреть. Но именно это я и умела. Лезть.
Мой первый свидетель — назовём его «Объект №1» — стоил мне двух недель жизни. Двух недель, утопленных в архивной пыли, старых подшивках, форумах пенсионеров и закрытых базах данных. Пяти тысяч рублей, отданных знакомому айтишнику за взлом древней, как говно мамонта, базы пенсионного фонда. И ещё — нескольких литров кофе и пары пачек сигарет.
Его звали Михаил Петрович Сизов.
Бывший майор МВД. В отставке. Глубокий пенсионер, доживающий свой век в хрущёвке на окраине города. Человек, которого система давно выплюнула, но не до конца переварила. В 1958 году он был молодым лейтенантом и входил в состав «ликвидационной комиссии» по делу Лозового.
Само это словосочетание — «ликвидационная комиссия» — звучало как эвфемизм. Слишком гладко. Слишком безлично.
Я поехала к нему в четверг.
Почему в четверг? Потому что по средам и пятницам у таких людей обычно «дела»: поликлиника, соцслужбы, редкие визиты таких же призраков прошлого. А в четверг они чаще всего сидят дома и пьют. И это увеличивает шансы, что дверь всё-таки откроется.
Район был из тех, где даже бродячие собаки выглядели так, будто подумывают о суициде. Серые дома, облупленные балконы, дворы без детских площадок — только ржавые турники и пыль. Подъезд встретил меня запахом кошачьей мочи и вековой пыли. Лифт не работал — разумеется. Я поднималась пешком, считая пролёты и мысленно прокручивая легенду.
Сизов открыл не сразу.
За дверью долго копошились, звенели цепочками, что-то падало. Потом всё стихло. И в узкой щели показался глаз — мутный, подёрнутый катарактой, но всё ещё цепкий, как у старого стервятника.