— Кто? — голос был хриплый, прокуренный до самого основания лёгких.
— Алина Романова. Журналист, — я произнесла это уверенно, будто это что-то значило. — Я по поводу Лозового, Михаил Петрович.
Он замер.
Я видела, как зрачок сузился. Как внутри него что-то щёлкнуло. Он не захлопнул дверь — и это был мой шанс.
— У меня есть документы из архива сорок седьмого отдела, — соврала я, глядя ему прямо в глаз. — Там стоит ваша подпись под протоколом осмотра.
Ложь — мой инструмент. Мой скальпель. Иногда нужно немного надрезать реальность, чтобы из неё потекла правда.
Сизов тяжело вздохнул. Дверь скрипнула шире, и он отступил в темноту прихожей.
— Заходи, — буркнул он. — Только не топчи… я полы мыл. В прошлом месяце.
В квартире царил хаос, который бывает только у одиноких стариков, давно потерявших смысл жизни. Кучи старых газет, немытая посуда, пустые бутылки под столом. Запах старой одежды, лекарств и чего-то кислого, застоявшегося. Я автоматически отметила: одна комната, кухня, телевизор с треснувшим экраном, фотографии на стене — чёрно-белые, с людьми, которых, скорее всего, уже нет.
Мы сели на кухне. Стол был липким, покрытым клеёнкой с выцветшими цветочками. На нём стояла початая бутылка дешёвой водки и тарелка с засохшим куском хлеба.
— Куришь? — спросил Сизов, протягивая мне пачку «Беломора».
— Свои есть, — я достала «Camel», щёлкнула зажигалкой.
Огонёк на миг осветил его лицо — изборождённое морщинами, как топографическая карта той самой местности, которую я искала. Он смотрел на меня внимательно, изучающе. Как будто пытался понять, кто я: охотник или ещё одна тень.
— Лозовое… — произнёс он, и в воздухе будто стало холоднее. — Зачем тебе это, девка? Молодая ведь. Писала бы про коррупцию, про звёзд этих… зачем тебе в могилу лезть?
— Я не лезу в могилу, Михаил Петрович, — ответила я спокойно. — Я ищу правду.
Он усмехнулся — криво, безрадостно.
— Правда — это роскошь, которую Лозовое не прощает.
Он налил себе полстакана водки и выпил залпом, даже не поморщившись. Я включила диктофон, положив его на стол. Сизов покосился на него, но промолчал.
— Мы приехали туда в сентябре пятьдесят восьмого. Приказ был четкий: эвакуация. Сказали — вспышка сибирской язвы, карантин. Мы были в химзащите, в этих масках гребаных. Страшно было? Да, до усрачки. Но когда мы вошли в поселок… страх сменился на что-то другое. На тошноту.
— Поселок выглядел идеально, — продолжал он, глядя в окно на серую стену соседнего дома. — Знаешь, как на картинках в «Огоньке». Беленые хаты, заборы ровные. Никаких следов язвы. Никаких трупов животных. Тишина такая, что я слышал, как кровь в ушах шумит. И свет… солнце стояло высоко, но тени… тени были не те.
— Что значит «не те»? — я придвинулась ближе.
Мой внутренний циник требовал технических подробностей, а журналист уже чувствовал запах сенсации.
— Они были слишком длинными для полудня. И падали в разные стороны. Мы идем по улице, а тени от домов тянутся к нам, навстречу солнцу. Капитан тогда сказал: «Глюки в масках, дышите ровнее». Но мы все это видели.
Сизов замолчал, рука его, державшая стакан, заметно задрожала.
— Мы заходили в дома. Столы накрыты. Каша в тарелках еще теплая. Мухи над ней кружат, но как-то медленно, будто в киселе. А людей нет. Ни одного человека. Ни стариков, ни детей. Вещи на месте, документы на столах… В одном доме я нашел паспорт на имя какой-то женщины. Открыл — а там фото… как живое. Глаза следят за тобой. Я его в карман сунул, дурак. Думал, для отчета пригодится.
— И что потом? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А потом мы нашли сельсовет. Там на дверях замок висел, массивный такой. Взломали. Внутри — архив. Полки до потолка. И все папки — пустые. Чистая бумага. Только на обложках даты: сорок первый год, сорок пятый, пятьдесят седьмой… Мы начали их грузить в машины, как приказано было. И тут один из наших, Васька, закричал.
Сизов снова налил. Его глаза стали стеклянными, устремленными в прошлое.
— Он стоял у окна и тыкал пальцем во двор. Мы подбежали. Там, на площади, стоял колодец. Обычный такой, каменный. И из него… что-то выходило. Не человек, нет. Свет. Жидкий, как ртуть, только светлый. Он растекался по земле, и там, где он проходил, трава становилась прозрачной. А Васька… он сорвал маску. Орал, что ему дышать нечем. Мы пытались его удержать, но он был как бешеный. Бросился к этому колодцу.