— И прыгнул?
— Нет, — Сизов покачал головой. — Он просто исчез. Не добежал пару метров. Растворился в этом свете. Как сахар в кипятке. Мы застыли. Капитан выхватил пистолет, начал палить в пустоту. А пули… они не долетали. Падали на землю, словно об стену бились. А потом гул начался. Низкий такой, от которого зубы ломит.
Старик замолчал надолго. Тишина в квартире стала давить, как бетонная плита. Я ждала, затягиваясь сигареткой.
— Нас вывели оттуда через час. Приехали люди в черных плащах, без знаков различия. Нас погрузили в закрытые фургоны, отвезли в часть. Взяли подписку о неразглашении. Сказали: «Забудьте. Лозового нет. Васьки нет. Был несчастный случай на учениях». Капитана потом в дурку упекли через месяц. Повесился он там. А я… я молчал. Пил и молчал.
— Михаил Петрович, — я осторожно коснулась его руки. — У вас осталось что-нибудь? Та фотография из паспорта?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такой первобытный ужас, что захотелось вскочить и убежать.
— Я её сжег. В ту же ночь. Она начала меняться, Алина. Лицо на фото… оно старело на глазах. За час из молодой девки превратилось в сухую мумию. А потом оно начало кричать. Беззвучно… Я бросил его в печь. Но до сих пор слышу этот крик.
***
Я вышла от Сизова, когда солнце уже начало садиться, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Мой блокнот был полон бреда, галлюцинаций старого алкоголика и… чего-то еще. Чего-то, что заставляло меня оглядываться на каждую длинную тень.
Сизов дал мне зацепку. «Лозовое не исчезло», — сказал он мне на прощание. «Оно просто перешло в режим ожидания».
Я шла к метро, и в голове пульсировала фраза из его рассказа: «Тени падали навстречу солнцу».
Первый кусок пазла встал на место. Но картина, которая начала вырисовываться, мне совсем не нравилась. Это не была коррупция. Это не было испытание оружия. Это было что-то, что живет в складках нашего мира, выжидая своего часа, если предположить что все сказанное правда.
***
Дома я переслушала запись. Голос Сизова на диктофоне звучал странно — с какими-то металлическими помехами, хотя техника была новой. В моменты, когда он говорил о колодце, шум становился невыносимым, почти физически болезненным.
Я выключила запись и подошла к окну. Внизу, во дворе, дети играли в песочнице. Тень от качелей медленно ползла по асфальту. Я присмотрелась.
Тень была чуть длиннее, чем должна была быть.
— Глюки, — сказала я себе, задергивая шторы. — Просто жара, слишком много кофе и брет алкоголика.
Но я знала, что это ложь. Моя первая ложь самой себе в этом расследовании. Лозовое начало просачиваться в мою жизнь, и я уже не могла его остановить.
Nº:2
ГОД ДО ПРИЕЗДА В ЛОЗОВОЕ
АЛИНА
***
Воздух стоял неподвижный, густой, как плохой сироп. Он пах раскалённым бетоном, выхлопными газами и дешёвым бензином, пролитым где-то во дворе. Даже птицы исчезли — ни одного чириканья, ни одного хлопка крыльев. Город будто затаил дыхание и ждал, когда что-то лопнет.
Мой вентилятор — старый, дребезжащий кусок пластика, переживший не один переезд, — не охлаждал. Он просто гонял горячий кисель из одного угла комнаты в другой, добавляя к общей симфонии звуков раздражающий металлический скрежет. Я выключила его. Тишина показалась еще хуже.
Я сидела за столом, склонившись над диктофоном, и в третий раз переслушивала запись Сизова.
Помехи изменились.
Я была уверена: вчера их характер был другим. Тогда это был просто шум — неприятный, но объяснимый. Сейчас же он пульсировал. Ритмично. Словно запись дышала. Медленно, с усилием, будто каждое «вдох-выдох» давалось ей через боль.
Я перемотала назад. Снова прослушала фрагмент про колодец.
Шум усилился.
Мне стало не по себе, и я тут же разозлилась на себя за это чувство. Страх — плохой помощник в работе. Он заставляет видеть закономерности там, где их нет.
— Хватит паранойи, Алина, — сказала я вслух, обращаясь к пустой комнате, и с силой захлопнула ноутбук. — Это просто старая плёнка и дерьмовый микрофон. Всё.
Слова прозвучали убедительно. Почти. Не считая того что диктофон новенький, да и пленки в нем нет.
Я встала, прошлась по комнате, сделала пару глотков тёплой воды из-под крана. Не помогло. Мысли снова вернулись к делу.
Мой второй свидетель был «тихим».
Если Сизов был про визуальный ужас — про свет, исчезновение, искажение пространства, — то Елена Сергеевна Воронова была про звук. Про то, что нельзя увидеть, но можно услышать. А звук, в отличие от картинки, всегда пробирается глубже. Он не спрашивает разрешения.