Я вышла на неё через три колена: знакомый журналист — бывший связист — старый радист, который после третьей рюмки сказал фразу, от которой у меня внутри что-то щёлкнуло.
«Есть одна баба… Она свихнулась на частотах. Говорит, что слушала город, которого нет».
Этого было достаточно.
Воронова жила на четырнадцатом этаже высотки, которая выглядела как бетонный палец, угрожающе тычущий в небо. Дом был из тех, что строили в семидесятые: серый, безликий, с узкими окнами, словно бойницами. Я подошла к подъезду, чувствуя, как спина мгновенно покрывается потом.
Лифт оказался на месте — редкая удача. Но радость была преждевременной.
Он дрожал при каждом рывке, скрипел, словно протестуя против самой идеи движения вверх, и ехал так медленно, будто поднимался не по тросам, а по собственной воле. Я смотрела на цифры этажей и ловила себя на мысли, что прислушиваюсь к звукам — не начнёт ли лифт говорить.
Квартира №114.
Дверь была оббита старым дерматином, из-под которого вылезала пожелтевшая вата. Кто-то когда-то пытался сделать её «теплее», но вышло наоборот — дверь выглядела как рана, которую давно не перевязывали.
Я постучала.
Тишина.
Нажала на звонок. Он отозвался коротким сухим щелчком — будто где-то внутри что-то замкнуло.
— Кто там? — раздался голос.
Тонкий, вибрирующий, как натянутая струна. Он не звучал старческим — скорее измотанным.
— Алина Романова, — сказала я чётко. — Мы договаривались по телефону. По поводу архивов «Радио-7».
За дверью послышалось шуршание, затем лязгнули замки. Один. Второй. Третий.
Дверь приоткрылась.
Елена Сергеевна оказалась женщиной неопределённого возраста. Сухая, с копной седых волос, которые выглядели так, будто она никогда не пыталась их укладывать. Её глаза постоянно бегали — не от меня, а куда-то мимо, словно в воздухе перед ней висели строки невидимого текста.
На ней был тяжёлый шерстяной свитер. В тридцатиградусную жару.
— Заходите быстрее, — прошипела она, затягивая меня внутрь. — И выключите телефон. Сразу. Достаньте батарею.
Я послушно выполнила просьбу. В этой профессии быстро учишься: если человек боится, значит, он что-то знает. А если он требует странного — лучше подыграть.
Квартира Вороновой была похожа на логово безумного радиотехника.
Приёмники стояли везде: на полу, на полках, на столе, на подоконниках. Старые ламповые, советские, какие-то самодельные конструкции, осциллографы с выцветшими экранами, мотки проводов, скрученные в клубки, словно змеи. От некоторых приборов тянулись тонкие антенны к окнам, к батареям, к потолку.
В воздухе стоял запах озона и пыльной электроники. Запах, от которого першит в горле и начинает болеть голова.
Но самое странное было не это.
В квартире не было тишины.
Сотни приборов создавали фоновый гул — едва слышный, но постоянный. Шипение, треск, низкий гул, похожий на далёкий водопад. Это был океан белого шума. И мы стояли в нём по колено.
— Они думают, что если выключить станцию, то сигнал пропадёт, — заговорила Воронова, усаживая меня на стул, заваленный схемами. — Но сигнал не пропадает. Он просто уходит в подслой. Ждёт.
Я достала блокнот. Включенный диктофон оставила в сумке.
— Елена Сергеевна, вы работали на узле связи «Объект-402» в начале шестидесятых. Это было рядом с Лозовым?
Она села напротив меня, её пальцы нервно перебирали бахрому скатерти.
— Я была лучшим оператором. Могла разобрать морзянку сквозь любой шторм. Моя работа заключалась в прослушивании пустых частот. Мы искали вражеские передатчики, шпионские закладки… А нашли трансляцию.
— Трансляцию чего? — я придвинулась ближе, игнорируя капающий со лба пот.
— Жизни, — просто ответила она. — Это началось в октябре пятьдесят восьмого. На частоте 444 мегагерца. Сначала это был просто шум, как будто кто-то дышит в микрофон. А потом… голоса. Станция называла себя «Голос Лозового».
Я быстро записывала. «444 МГц. Голос Лозового».
— Что они передавали? Пропаганду? Музыку?
— Они передавали быт, — Елена Сергеевна закрыла глаза, и мне показалось, что она снова слушает тот старый эфир. — Утренние новости: кто родился, кто умер, сколько зерна собрали. Приветы соседям. Прогноз погоды. Но погода была странной… Они всегда обещали «штиль и ясное небо». Каждый день. Без изменений.