— Варгодийцы? Это еще кто? Плевать, все вы сдохните, — Альдим провернул меч в голове и отправил мародера в последний путь.
Вдруг из места, в котором он оставил Инкрития, прозвучал новый страдальческий крик Люпуса. — Что такое? — спросил капитан, мгновенно достигнувший обвала.
— Я прижег рану. — Рядом с Инкритием лежал тлеющий факел с запеченными следами крови, извергающий в воздух запах только что пожаренного мяса. Разрубленная конечность Люпуса перестала истекать кровью после наспех осуществленной Инкритием перевязки. Веревка, что тот нашел рядом с обвалом, в этот момент была ничем не хуже привычного санитарам жгута, перетянувшего ногу в районе бедра и надежно прижавшего артерию к кости. — Кровотечение остановлено, но тебе нужен врач, причем срочно. Бактерии попали в рану, и ее нужно срочно дезинфицировать. Я прижег рану и обмотал культю тканью, но этого мало. — Инкритий, руками, испачканными в крови, обхватил Люпуса и помог тому встать. — Давай, Люпус, нужно уходить, не время лежать.
Альдим помог ученому и поставил Люпуса на ногу, смастерив из недавнего рычага походный костыль. — Инкритий, послушай меня, их очень много, гораздо больше, чем я думал. Солдатам нужен капитан, и я больше не могу находиться здесь. Вам осталось пройти совсем немного, и поэтому я должен вас оставить. — Альдим достал свой кинжал из-за пояса и протянул его другу. — Возьми этот клинок, он сделан из огнуса, легкий и прочный, удобный для броска.
— Это ведь…
— Да, это тот самый клинок, что подарила мне Виктория после нашей свадьбы. На нем написано «Разящий виновного». Она сказала, что этот кинжал создан для того, чтобы вершить справедливость.
— Альдим, тут ведь есть клинки, я могу взять один из…
— Возьми этот, он сделан из огнуса, легче и крепче, да и не гоже ученому ходить с пиратским клинком, — улыбаясь, сказал Альдим.
— Спасибо, — Инкритий принял подарок и спрятал его за пояс, после чего пожал руку своему друга и обнял его на прощание, не зная, увидит ли его впредь. — Альдим…прости меня за все, я глупец. Когда Анна вновь заболела, я столько наговорил и с тех пор не извинился.
— Все в порядке, Инкритий, — с улыбкой продолжал Альдим, — настоящий друг всегда разделит боль своего товарища, принимая ее и облегчая его страдания.
— И еще я… — Инкритий замер, не зная как сказать.
— Что?
— Я…возможно, та самая карта с проходом в замок хранилась в тайной канцелярии. И когда я был в «Шельме», один человек искал карты прохода по катакомбам, возможно, чтобы попасть в канцелярию, а там найти карту прохода в крепость. — Инкритий старался говорить уверенно, не побудив рассудок Альдима заподозрить его в наглой лжи.
— Нет, Инкритий, это бред, карты катакомб хранятся у меня. И лишь я и несколько старых глав военного корпуса, что были здесь до меня, знают их наизусть, и, конечно ты, которого я проводил здесь вместе с Эпсилоном десятки раз. Каждому я доверяю, и жизнь отдам за любого из них. Так что не переживай, это бред. Расскажешь об этом подробнее, когда отобьем город. А сейчас мне пора. Что бы сегодня ни случилось, береги себя и семью, — сказал капитан военного корпуса, скрываясь в темном коридоре замка.
Инкритий слегка подтянул к себе опирающегося ему на плечо Люпуса и последовал к выходу. Бледное и измученное лицо его друга напоминало труп, лишаясь своей жизненной энергии. Глаза запали внутрь, а мраморно-белая кожа покрыла слабеющее тело, что так и хотело рухнуть на пол. — Мы выберемся, Люпус! — Инкритий с трудом передвигался, практически полностью взвалив на себя раненого помощника. Проходя мимо пораженных только что пиратов, ученый всмотрелся в светлоглазого и лысоголового пирата, в котором он признал знакомого даронийца. — Малкольм…ты столько раз спасал меня из моря, зачем же ты полез сюда?
— Почему не сказал ему? — прозвучал хриплый и ослабленный голос Люпуса.
Инкритий остановился, понимая, что Люпус все знает: — Ты ведь, конечно, не о нашем путешествии в море, верно?
— Карты, я о них, Инкритий. Те, что ты передал Рамосу, полгода назад.
Инкритий продолжал идти.
— Боюсь, Люпус, как мальчишка, в страхе трясущийся перед признанием в любви, боюсь. Вот только мое чувство — это страх презрения, страх увидеть в его глазах отражение предателя, кем я и являюсь. Я не знал, не знал, что все обернется так. Не знал, что они перережут весь город. — Глаза Инкрития вновь наполнились слезами. — Думал, все обойдется банальным грабежом, а потом я признаю вину и понесу ответственность, но это…это…я не знал.