— Всегда ты так говоришь, Инкритий, — голос Люпуса становился все слабее, но в то же время наполнялся яростными мотивами. — Вечно ты ничего не знал, не понимал, не хотел. Я всю жизнь ходил с тобой в море, смотрел на тебя, как на героя. Считал, что ты — это путь
для всех людей, путь в знания и открытия, что прославят нас всех. Но с каждым путешествием в Буйное море я все больше и больше убеждался в том, что ты не тот, за кого себя выдаешь…
— Я виноват, Люпус…
— Замолчи. Я умираю, и это очевидно, так дай мне напоследок сказать то, что ты обязан услышать. Твоя алчность и желания стянуть завесу тайны с Буйного моря убила наших друзей, и даже тогда ты не остановился, потащив людей за Дарон. А потом все эти люди! Ты передал карты для спасения жены и вновь забыл об остальных. Ландау уничтожен, и в этом есть твоя вина. Даже сейчас, когда ты мог признаться Альдиму, вновь струсил, показывая свою истинную натуру.
— Герой ли тот, кто ради города отдал свою семью в лапы смерти, или герой тот, что ради семьи отдал на растерзание ей весь город? Кто я, не знаю сам, и что выбрал бы, предполагая исход, не знаю тоже. Единственное, что все еще остается сказать, я не знал, что все будет так. Как только все закончится, я сдамся Альдиму и, если я виновен, понесу наказание.
— Виновен! — Люпус, находясь за спиной Инкрития, выхватил клинок, подаренный Альдимом из-за пояса и резко вонзил его в грудь друга, останавливая его в движении.
Инкритий остался стоять неподвижно, лишь ноги его подкосились под собственной массой.
Люпус спал со спины Инкрития на мрамор, оставляя в груди друга нож, после чего отполз к стене.
Боль, поразившая Инкрития, была лишь каплей в море той боли, что он ощущал, ненавидя себя в последние годы. Душевная рана, что ныла круглые сутки, причиняла гораздо большие страдания, чем какой-то металл, пронзивший его бренное тело. Струйка крови скатилась из его рта и капнула на пол, поднимая в воздух немного пыли. Ноги, словно во сне, перестали слушаться хозяина. Инкритий упал, и холод не столько от мрамора, сколько от приближающейся кончины пронесся по его спине.
— Это ведь я подсыпал Анне яд все это время, пока гостил у вас, по заданию Мелеха, чтобы ей становилось хуже, — сказал Люпус. — Но прошу, не начинай меня ненавидеть и желать мне смерти: я сделал это, как и ты, спасая семью, которую бы я потерял, не согласившись на эту авантюру.
Инкритий был уже не в силах ответить — он лишь слушал признание друга.
— Да, тогда не только ты получил предложение от Мелеха. Пока ты путешествовал по Буйному морю, я тоже показал им, на что способен. Они быстро подняли меня на ноги, а потом я начал путешествовать с Мелехом. В то время я и получил признание. Я принял его, принял предложение, став одним из шпионов Ласкелара в Ландау, иначе они бы прирезали мою семью. Тогда Мелех и придумал весь план, план, который вынудит тебя самому прийти к армаде и попросить помощи, а в обмен ты принесешь карты, что ведут к канцелярии. Знал ли я о том, что будет? Да, знал, поэтому и вывез свою семью задолго до штурма, хотя мне уехать не разрешили. Но я себя не корю. Я не создавал эту ситуацию — ее создал ты. Ты получил выбор: море или команда, карты или жена, — и сделал его. Я лишь механизм в этом инструменте, что создал ты.
«Людям нужно искать зло вне себя, чтобы до последнего верить в правильность своих решений», — вспомнил Инкритий слова Рамоса. — Прав ты был, Рамос, ты был во всем прав. — Люпус продолжал о чем-то твердить, но Инкритий уже слабо различал звуки. — Анна, Эпсилон, простите меня. Я трус. И смерть для меня как подарок, я заслужил худшей участи, ведь умереть, ошибившись, может каждый, а исправить то, что сотворил, единицы.
— Последняя просьба, — с трудом вымолвил Инкритий, пока слезы одиноко стекали по его щекам. — Если выживешь, — голос звучал будто шепотом, — позаботься об Анне и Эпсилоне…Передай им, что нет на свете силы большей, чем моя любовь к ним.
— Если выживу, — ответил Люпус.
«Зло, причиненное тебе, вернется к тому, кто его причинил, помни об этом в судный день и прими его спокойно. Надеюсь, ты был прав, Ретина, и Мелех ответит перед судьбой». Свет потускнел в глазах Инкрития, и лишь отлитая золотом надпись «Разящий виновного», изображенная на клинке, торчащем из груди, на секунду отпечаталась в его глазах, после чего они закрылись навсегда.
………
Миллионы голосов вновь прогремели в тишине, а свет из маленькой точки разрастался все шире, пока наконец не озарил все пространство.