Услышав мой окрик, он словно взбеленился: захлебываясь и мыча, как яростный бык, ведомый на бойню, он бил по воде руками и бешено мотал головой. Нелепое зрелище битвы за жизнь могло бы, наверное, вызвать улыбку, если увидеть такое на экране в кинотеатре. Но нам оно совсем не казалось комичным: минуту назад мы были в таком же положении, если не в худшем.
Впрочем, его барахтанье возымело эффект: он медленно, но верно приближался к нам. А вместе с ним, к нам неумолимо приближалась ОНА.
IX
Волна, переливаясь всеми оттенками –
самыми мрачными оттенками, какие
только могут быть присущи волнам –
готовит последний, решающий удар.
Её предшественницы не смогли нас погубить;
ни силой, ни хитростью они
нас не отправили на дно. И вот,
чудовищный свинцовый исполин
встает на дыбы и мчится на нас.
Девятая волна. ДЕВЯТЫЙ ВАЛ.
– Папа-а-а!..
Её голос срывается в сиплый писк – так, верно, свистят по ночам тепловозы; да ещё, быть может, пароходы при входе в знакомую гавань.
Волна уверенно мчится на нас. Даже если лететь в самолете навстречу громадной скале – и то, наверное, не будет так жутко…
Нет, девочка боится не волны. Она их верно сосчитала: вот эта – девятая. Девятый вал. Но вовсе не это пугает малышку Кристи: вселяет в нее панику другое. Её страшит, что эта волна сейчас отбросит несчастного незнакомца на сто, на двести ярдов – так, что не будет видно, где его искать. И вот тогда – да, что тогда? Что будет чувствовать он, погибая от безумия и холода, при этом понимая, что спасение было так близко? Что будем чувствовать мы, ощущая, что только что, сейчас, могли бы спасти человеческую жизнь – и все же не спасли?
И мы упорно тянемся ему навстречу негибкими, продрогшими руками, рискуя опрокинуть плот; а он, барахтаясь в воде, играет в нелепые перегонки с волной.
– Почти… почти!.. Давай!.. Тяни!!!
***
Моя отекшая рука, не подготовленная к таким перегрузкам, стреляет в плечо адской болью. Это было столь же неожиданно, насколько дьявольски больно. Как будто получить бейсбольной битой по ключице.
И дальше – тишина. Наверное, такую тишину слышит солдат, когда рядом рвется артиллерийский снаряд, и только чудом осколки проносятся мимо. Густая, гнетущая тишина, наполненная противным, протяжным писком, как это показывают в фильмах.
А вслед за этим – ночь. Бескрайняя ночь, которая сокрыла от меня, как мы втащили мужчину на плот; как мы встречали удар ошалелой гигантской волны; как Кристи удерживала мое бесчувственное тело от бешеной качки, когда наш плот почти вертикально взмывал прямо к гребню отвесной стены, а поседевший здоровяк-техасец неистово цеплялся за противоположный борт, чтобы хоть как-то удерживать баланс. Как утихали безумные волны, как прекратился безудержный дождь; как прояснилось суровое небо и как пролетел первый спасательный вертолет.
Темнота скрыла все…
Эпилог
Сначала ко мне вернулось обоняние. Пахло отсыревшим гипсом и перцевой мятой. И, словно поврежденный терминатор, я запустил проверку систем.
Болело все: от пальцев ног вплоть до ушей. Особенно явственно ощущались отекшие пальцы правой руки – правда, пошевелить ими пока не получалось. Болели даже ягодицы, как будто я грохнулся со скейта и пролетел на них по лестнице ступеней в десять.
Но вот что удивительно: совсем не болела голова. Ни чуточки. Обрадованный этим открытием, я снова продолжил проверку и обнаружил, что ко мне вернулся слух. Не полностью, частично, – но, в общем-то, в достаточной степени для того, чтобы расслышать сладостный щебет. Причем, с эффектом стерео: подальше, справа (должно быть, за окном), беспечно щебетали птицы; а слева, наверняка за белой дверью с квадратным синеватым стёклышком, упорно щебетал знакомый детский голос. Ещё шуршала какая-то аппаратура, но до нее мне было мало дела.