Они карабкались по трупам своих соплеменников. Они взбирались на стены борга по приставленным стволам деревцев. Старый Балин сбивал их ветвями и корнями, хватал и рвал на куски. Из труб на башнях клокотал кипяток, и уродцы варились заживо.
От удара моей секиры лопнул вражий череп.
Что ж, убить нетрудно. Ошибаются те, кто полагает иначе.
Но цвергов хлестал тот самый ветер, что пришёл сюда с отрогов Морсинсфьёлля. И они плакали, и кричали, и умирали. И всё же шли на нас. Повелитель гнал их на смерть. Цверги облепили Балина и принялись рубить его топорами и тыкать в него факелами. Великий дуб закричал — от гнева и унижения, не от боли! И прянули в него хлысты молний, поджаривая дикарей, а мы сошли со стен и пошли ему на выручку. Кровавым коловоротом врезались мы в толпу, порхал прекрасный меч Унтаха, и подвластные ему тени душили цвергов, посох Кеарба дробил черепа, гнутый острый нож турьего рога в руках юной скоге изысканно пел о смерти, и падали замертво те, к кому прикоснулась мудрая старуха. Я же прикрывал их щитом, иногда успевая косо рубануть…
Мы стояли спина к спине, рядом со Старым Балином. Цверги бросались, ломали копья с костяными остриями. Сотни против пятерых. Мы держались долго и умирали молча.
Клянусь бородой, мало кто из живущих может поведать о своей гибели.
Первым пал тот, кто начал бой, — силач Кеарб. Его сбили с ног бревном, а потом зарубили топориками. Затем ушли женщины Лундар — я не заметил, когда это случилось. Потом — Унтах кан Орвен, ему пронзили сердце костяной иглой. Был бы у него панцирь, глядишь, и выдержал бы. Я же стал последним. Я рубил живое мясо, сколько мог, а потом меня повалили и раздавили в доспехе.
Ещё я смутно помню волны тумана, и пение рогов, и гром барабанов. Это древние норинги сошли со стен и потеснили цвергов. Багровый всадник жёг их огнём, скача сквозь вопящую толпу, воняло палёным мехом. Ругин-колдун орудовал жертвенным топором, и от каждого удара падал десяток. С неба рухнули две птицы: белоснежная орлица и янтарный беркут. Они разрывали бегущих в клочья, сыпали с крыльев огнём и молниями.
Но это не был конец.
Мир накрыли тучи чёрной пыли. Трещал ствол Старого Балина. Кипела гневом Андара, и водяные столпы смывали в бездну цвергов. Тролли Восточной чащи швыряли в них обломками скал и деревьев. Маркенвальд-ётун, громадный великан с топором до самого неба, напал на них с востока. На юге же показался древний корабль из ногтей мертвецов. Бледные и синие воины прыгали с борта на берег и щедро сеяли смерть, словно овёс лошади Хеллы. Громко жужжали чёрные пчёлы со старых пасек, жалили насмерть.
Ни один цверг в тот день не ступил дальше борга.
И тогда ветер сдался. Но перед тем он проклял Норгард, проклял норингов, проклял нас пятерых и наших родичей. Ничего не сказал ему на то Старый Балин. Никто ничего не мог сказать в этом новом безмолвном мире.
Потом пришла Сайма, дочь Ловара, и мы играли во что-то. Она звала меня глупым мальчишкой. Она была права. Я же смертельно устал и хотел спать.
Но меня позвали. Ибо безумцам нет покоя на этой земле.
2
Когда норинги вернулись, то застали свой городок почти нетронутым. Сломало ветром пару деревьев, сорвало крыши с нескольких лачуг да повалило кривой сарай на берегу. И еще замело пылью всё кругом. Однако люди решили, что коль скоро все вооружатся мётлами, то эта беда не покажется такой уж большой.
Поле перед боргом было завалено трупами. Как получилось, что ни один дикарь не ступил на землю Норгарда, и кто же замесил тесто для кровавого пирога, так никто и не узнал. Болтали всякое. Например, что это Старый Балин вышел из земли и остановил цвергов. Или что Корд'аэн принёс в жертву Снорри Турлогсона, и выпил его кровь, и смог совершить великое колдовство. Люди много болтали о том в трактире "Под дубом", впрочем, равно как и о многом другом. Норинги любили почесать языками.
* * *Митрун одной из первых оказалась на берегу. Раньше альдермана Свенсона, даже раньше Эльри Бродяги, она спрыгнула в воду, безнадежно вымочив платье, к ужасу и ярости старой Эльвы, и устремилась к месту побоища. Остановилась возле Балина, погладила иссечённую топорами кору. Увидела ошметки цвергов, обсиженные мухами. Побледнела. Затем заметила кожаный панцирь с нашитыми бляшками. Она боялась рассмотреть его. Ведь она видела, кому Эльри его подарил.
Но взор её скользнул по рыжей бороде. И тихий, сдавленный стон вырвался из груди, и облилось кровью сердце. Да, это лежал Снорри сын Турлога, чей полный страсти взгляд сводил её с ума, и она не могла видеть, что сделали с ним цверги…