— Фальшивый гульден, — кивнул Тидрек. — То мне знакомо. Мог этот червь смердящий перед смертью его проклясть? Драконы сведущи в колдовстве! Или он был совсем безмозглый?
— Я иду в Девятый Замок как раз за ответом на этот вопрос. Мы ведь с ним поклялись мстить друг за друга нещадно! И ныне есть у меня желание изведать — кому же теперь мстить? Кому? — прошипел воин в ночь.
И ночь зашипела в ответ, исторгнув эхо.
Эхо для двоих бессонных часовых, несущих бессмысленную вахту.
Обиженно трещал костерок.
Эльри подбросил веток. Пламя приугасло, затем затеплилось с новой силой.
— Теперь тебе ведомо, брат мой Тидрек, зачем я иду туда. И мне, сказать по чести, плевать на Корда и его многоумные речи. Плевать на пророчества о Конце Света. Также мне безразлично, брат мой, зачем ты идешь туда. Эльри-Бродяга не из тез стервятников, что любят копошиться грязными клювами в потёмках чужой души. Так что не спеши делиться со мной своей болью, Тидрек Хильдарсон, коль нет на то твоего желания. Захочешь облегчить душу — мой слух всегда обернут к тебе. Но не сдирай присохшие струпы с сердечных ран. Боль не всегда очищает и лечит. Чаще калечит.
Тидрек пожал плечами:
— Я понял тебя, братец. Понял. Скажи лучше, почему ты взялся учить этого Дарина? Мне кажется, зазнавшемуся сыну конунга впрок пошло бы, если б северянин надрал ему зад!
— Мне стало его жаль. Он похож на меня в молодости.
— О, так ты тоже был ярлом? И таким же раздутым от гордости?
Эльри покачал головой.
— Видно, обманули меня, когда сказали, что все дураки вымерли.
А потом побратимы рассмеялись. Бойкий костерок смеялся вместе с ними, вторил, подбадривал, насмехаясь над бесконечной осенней ночью…
О Борине сыне Торина
— Что это?!
Борин проснулся стремительно. Как стремительна форель, что прыгает в ручье на нересте. Проснулся от кусачего холода, вскочил, отряхнулся, сбивая с меховой накидки белые хлопья.
Была ночь.
Шёл снег.
Снег не просто шёл — он летел, мчался и выл, точно стая белых волков, что гонит добычу сквозь ледяную ночь. Волки кусали, грызли пальцы, лизали щеки инистыми языками, вмораживали в глаза бронзовые монеты так, что слёзы стыли под веками. Борин сморгнул и прищурился.
— Что за дерьмо?! — ворчал Тидрек. — Это колдовство троллей, да?
— Закрой рот, если не можешь сказать ничего толком! — крикнул Корд'аэн.
— И всё же, волшебник, — сказал Дэор, — не рановато ли для зимней бури?
— Здесь — не рановато! — отрезал Корд'аэн. — Надо найти укрытие, пока мы все не стали снежными статуями! Рольф! Ну где он?!
Из снега и тьмы вынырнуло геройское обличие Рольфа Ингварсона:
— Идёмте, я знаю, где мы можем переждать! Держитесь все за верёвку, а то растеряетесь!
Руки Борина сомкнулись на грубой колючей пеньке. Рывок, голос Рольфа сквозь вой волков бурана — он уже идёт, бежит, разрывая сугробы тяжёлыми сапогами, снежная пыль гейзерами взрывается над ним. Борин бежал. Звено в цепи. Покорный, как раб. Безвольный, как мертвец.
"Так вот каковы они — чертоги Хеллы, Владычицы Мёртвых! — подумал Борин мимоходом. — Холод, ночь и снег, скрежет, вой и бег… Такова доля ниддингов!" Сердце Борина ёкнуло — на миг он представил, что дедушка Тор попал в Нибельхейм и теперь бежит по туманным стылым болотам, по склизким камням, а по пятам за ним несется дракон-кровопийца Нидхёгг…
"Нет! — восходящее солнце горных вершин вспыхнуло в сердце Борина. — Нет! Ты пируешь с пращурами в Золоченых Палатах, ты восседаешь одесную от прародителя нашего рода, самого Хёльтура Высокого Дома!"
— Может, ты бы того… колдонул, а? — фыркая от снега, как осёл, предложил Тидрек.