Гаут знал ответ. Знал его с той самой ночи, когда мальчишка попытался убить его. Прочитал древние руны в его полных обиды глазах. Но слово надо произнести.
— Я верю в Судьбу, — отвечал коленопреклоненный юноша. — Верю в удачу, в духов-хранителей, фюльгъя и хамингья, в ульдрен и лундар, народы Моря и Леса, верю в Эрлинга Эльватера, в Тьорви Однорукого, в Тэора, бога грозы и побоищ. Я верю, что Тэор хранит меня.
— Ты поганый язычник, — рассмеялся Гаут. — Это хорошо. Мне тоже больше по душе наши старые боги. Тебе нет нужды креститься в иную веру. Достанет и того, что ты принесёшь клятву.
— Зачем тогда?..
— Стоя на коленях, ты задаёшь вопросы? — вскинул брови Гаут. — Наглец! Я затем спросил, чтобы знать, каким обрядом отправить тебя в мир мёртвых. Теперь знаю. Тебе гореть после смерти. Как и мне.
Теперь клянись.
И тогда Рольф поклялся на кольце, в кругу факелов, в подземном каменном чертоге замка-узницы Скарборг. Клялся древом рода своего, и корнем Мирового Ясеня, и оком Эрлинга, и зубами Манагарма, и молотом Тэора. Сердце бешено стучало, ибо Рольф знал, что становится на дорогу без возврата, и рука сжимала медный молоточек-оберег на поясе. Клятва на кольце, клятва на крови, клятва верности, которую викинги приносят конунгам — её приняли, а Рольфу вручили орденский плащ кнехта — серый, без креста — и пояс с серебряной пряжкой. Потерять его считалось изменой Ордену, которая каралась сажанием на кол.
— Встань с колен, человек Ордена, и более ни перед кем не унижайся. Только в служении познается гордость и свобода. Желаешь что-то спросить?
— Может ли Орден воевать с людьми?
— С людьми? — переспросил Гаут сухим голосом. — С людьми — нет. С выродками — пожалуй. С врагами Короны и Церкви — всегда. А с людьми…
И добавил тихо, только для Рольфа:
— С людьми воевать скучно.
* * *Они умирали один за другим. Падали в болото, поднимая брызги. Боги их земли не пришли им на помощь. Крестоносцы тяжело ступали по колено в воде, измазав в грязи и крови белые плащи. Хелла, богиня смерти, шла вместе с ними, обрывая жизни не своими ножами, а сверкающими мечами из лёгкого эльрада.
Рольф отметил про себя, что это утомительно, скучно и довольно глупо.
И понял, что врагов осталось всего двое. И что называть врагами их — мало чести воину.
Старик и девчонка. Высокий лысеющий человечище, в дырявых, окровавленных кожаных доспехах с железными пластинками, с длинной седой бородищей и раздвоенным посохом в руке, сейтон Ардвис так глядел на чужаков, что иные опускали взор. Какими чарами обладал колдун? Что задумал, уводя отряд в глубины заболоченных лесов?..
Девчонка тоже неплохо держалась. Две золотые косы сплетались на хорошенькой головке, огонь пылал в серых глазах. Белое девичье тело влекло взор сквозь рваные одежды. Эту деву видели в бою с длинным ножом, и говорили, что не берет её ни стрела, ни меч…
Она знала, что умрёт. И это знание давало ей крылья и спокойную, ледяную ярость.
А воины Ордена застыли перед колдуном и его дочерью. И ведали боги старые и новые: воины вовсе не хотели убивать беспомощных. Не из страха перед чарами сейтона: их-то боялись меньше всего. Нет.
Викинги убивали стариков, женщин и детей. Но — походя, между прочим. Они не бегали за ними по чащобам. Воля магистра заставила потомков викингов искать крови беззащитных…
Только Сверрир Хагенсон, Гаут, их сотник в том походе, смотрел на беглецов равнодушно.
— Как зовут твою красавицу? — спросил, едко усмехаясь.
— Арва, — ответила дева.
— Это, кажется, значит "сука" на вашем языке? — Гаут криво улыбнулся.
— Это значит "Быстрая волчица", — отвечал старик. — И кого-то из твоих баранов она сегодня подрезала — не так ли?
— Ты своих баранов погубил всех до одного, — возразил сотник насмешливо, но глаза его уже не улыбались. — Скажи-ка мне вот что, Ардвис: как ты хочешь, чтобы я тебя допытал? Живым или мёртвым?
Ардвис вздрогнул. И не только он…
Гаут же продолжал с кривой ухмылкой:
— Живой ты мне, конечно, ничего не скажешь. Зато мёртвого я сумею разговорить, не зря меня прозвали Гаутом…
Рольфу вспомнилась древняя песнь, которую он услышал от старого раба: о том, как Отец Богов заклятиями оживил старуху, Вёльву, и когда она спросила его имя, назвался Гаутом. Верно, Ардвис также знал ту песнь. Он побледнел и воскликнул, собрав остатки мужества: