И тогда один из идолов развалился. Второй же развел руками и улыбнулся. Почти не жутко.
И только тогда Рольф и Корд'аэн, волк и лис, палач и судья, нашедший братьев и лишённый их навек, — сошли с тропы Владыки ветров.
* * *Вокруг творилось что-то непонятное. Троллей стало гораздо больше, причем одни гнались за другими. Путники перевязывали друг другу раны, а Дарин был без сознания. Дэор лежал поодаль, окутанный облачком мерцающего жемчужного тумана, а над ним колдовала высокая и тощая тролль-ведьма, заговаривала кровь и железо. Эльри, Тидрек и Борин хохотали.
— Что? Что такое? — спросил Корд'аэн.
Ему ответил Эльри, покрасневший от смеха:
— Всякое было, но такого… Когда вы… ушли, каменные задницы нас окружили, и я подумал, что поход наш окончен. Дэор словно обезумел, и раны его открылись, и это большое чудо, что он не умер. Но тут вдруг послышался звук рога, и раскрылась скала, и оттуда вышли наши знакомцы, и надо сказать, что не одни. Заступились за нас. Уж не знаю, почему…
Стражи рассеялись, и перед дольменом остались только груды камня. Пришельцы обступили путников. Вперед вышла вчерашняя супружеская пара.
— Долг хорош тем, — молвила троллина, — что его можно вернуть.
— Ничего вы нам не задолжали, — отвечал Корд'аэн.
— Теперь это воистину так, — кивнул тролль, — и ведомо мне, что мы с вами — по разные стороны Трёх Морей, по разные стороны Великого Поля, по разные стороны девяти миров. И нет конца нашей вражде. Однако… есть причина, по которой вы должны войти в Драконью Главу.
Помолчал и добавил:
— Да, вот еще что… Встретимся в чистом поле — пощады не ждите.
— Будем иметь ввиду, — спокойно пообещал Корд'аэн.
А потом зашагал к дольмену.
У левой плиты торчала толстая каменная нога, вокруг — обломки базальта. Что-то копошилось в битой породе. Друид протянул руку в пыль и крошево. И вытащил оттуда карлика.
У шамана больше не было ни ножа, ни посоха-бубна, ни золотой маски. Ничего у него больше не было. Седые волосы торчали во все стороны, чёрные глазки-бусинки бегали словно у мыши, он дрожал мелкой дрожью. Корд'аэн встряхнул его и спросил:
— Кто?
Нойда что-то прохныкал в ответ. Корд'аэн сжал горло несчастному:
— Я спросил, кто поставил тебя сюда стражем? Отвечай!
— Буу… бууб… ббуубыыб… быыыр… гыыыр…
Корд'аэн закрыл глаза.
— Твоя душа вылетела изо рта летучей мышью, а тело ничего не помнит… Жаль.
И между пальцев друида просочилась липкая слизь. Вот что осталось от стража Долины Алого Корня, от великого шамана, чьи боги были столь сильны.
* * *Небо над Горами Безмолвия пронзительно лиловое. Под этим небом, возле правой плиты дольмена, стоит одинокий уродливый идол. У него одна нога, три глаза и семь рук.
Говорят, что если присмотреться, то можно заметить, что этот идол улыбается.
* * *— Послушай, Корд'аэн О'Флиннах… — тихо сказал Рольф, когда исчезли лишние уши, — будет у меня к тебе просьба. Коль скоро ты хочешь, чтобы я и дальше был вашим провожатым, то больше не называй меня ублюдком.
Корд'аэн обидно усмехнулся.
— Ты взошёл на тропу Владыки ветров и был свободен, но так ничего и не понял. Ты вышел из мира мёртвых, но обрёл ли новое имя, родился ли заново? Ты знаешь, кто ты есть?
Сказав так, волшебник отвернулся от него и зашагал вперёд. А Рольф Ингварсон, Рольф Золотые Кудри, воин веры, герой-десятник, рыцарь Ордена, — растерянно глядел ему вослед. И казалось юноше, что нет ему места на этой земле.
Как и горному ветру, что пел в вышине свою извечную песнь.
О Борине сыне Торина
— Чего-то хочется, — с умным видом заметил Эльри, — а чего — сам не знаю.
— Девку, — откликнулся Рольф, — златокудрую…
— И ты сойдёшь, красавчик, — фыркнул Эльри.
— Мяса, — произнес молчавший до того Дарин, — свежего, сочного…
Мужи молча переглянулись, и лица их были каменными, а глаза — жадными.
— Дело молвил ты, сын державного Фундина, — сказал Дэор, а затем обратился к Рольфу, — что водится в этих местах, годное в пищу?
Рольф почесал затылок.
— Не беден дичью этот край, многое тут водится, да только не стоит, думается мне, совать это в рот. Второй раз можно и не отведать здешних яств.
— Однако неплохо придумал сын конунга про свежатину! — вступил в разговор Тидрек. — А то от солонины этой уже тянет блевать…
Второй день их пути перевалил за полдень, и это был первый привал за тот день. Первый — и, разумеется, последний. До глубокой ночи, когда мрак склеивает смолою глаза, а холод баюкает в ледяной колыбели, и под черепом воет ветер.