— Да что мне с того… Я сполна отомстил Фарингам, когда разрушил Медную Палату, а Хёльтурунгов просто жаль, им не повезло… Хотел бы я встретиться с молодым Борином на поле боя, и пусть бы он меня убил. О, я ушёл бы в небо, полное заката, и летел бы вслед за солнцем, за край мира, как когда-то… Я заполз бы глубоко под землю, где лежит золото, где пышут огнём недра, и свернулся бы кольцами, и забылся бы долгим сном… Я плавал бы в морской бездне, где не бывает света, где гнездятся кракены и сормы. Свобода, старик, свобода! Дышать ветром!
Забывшись, он шагнул с моста в пропасть. Туман отпрянул от него, яростного дракона, объятого пламенем…
— Ты счастлив уже тем, что можешь быть несчастлив, — тихо говорил Чёрный Волк. — Тебе чего-то хотелось бы. Мне — нет. Уже ничего…
— Совсем ничего? — зеленый вихрь пронёсся на самом краю обрыва. Дева плясала над бездной.
— Что ты скажешь о наших гостях, юная Весна?
Она застыла, склонив голову набок.
— Они почти не знают друг друга. У каждого из них почти ничего не осталось. Каждый из них станет бороться до конца, но — в одиночку. Ветер сносит деревья без корней. То, что надо. Если честно, мне жаль их. Особенно Тидрека и Асклинга. Мне хотелось бы пожелать им всем удачи — кроме троих.
Огонёк вспыхнул в седых глазах старика.
— Продолжай, дитя.
— Северянин. Он чудовище. Тварь. Он готов растоптать всё, что стоит на его пути к цели. Он — из тех скотов, которые верят, что отвага, жестокость и хитрость — лучшее в человеке, и ни во что не ставят доброту, милосердие и прощение. Чудовище…
— Чудовище? — усмехнулся старик. — Пока ещё нет, но скоро… Да, совсем скоро.
— Еще — сид. Мёртвый, холодный, фальшивый… Лжец! Отвратный лжец! Такой тоже пойдет до конца, по трупам, только сперва пустит вперёд себя других. Он хуже северянина: он мечтатель! У северянина есть простая цель: красавица-невеста, знатное родство, богатство, власть. Этот же верит, будто способен преумножить красоту мира. Он из тех, что ради песен станет резать беременных женщин и топтать трупы младенцев, — прищурившись, несколько секунд вглядывалась в морщинистое лицо Волка, и добавила, — вы с ним схожи. Вы — творцы. Сказочники, великие лицедеи и мастера. Убийцы с глазами художников…
Помолчала, кусая губы. Вздохнула:
— Но хуже всех этот Снорри. Я так и не смогла его прочитать…
— Ты и не смогла бы, — вступила в разговор королевна в синем платье и высоком колпаке, из-под которого струился золотой день. — Ты пока не готова читать самоубийц. Я его видела, и во многом его понимаю.
— Ты тоже редко смеёшься, сестрёнка, — тихо молвила Весна.
— Если они выкажут достаточную силу духа, мы освободимся, независимо от того, выиграют они или проиграют; это не должно вас беспокоить. Давно к нам не заходил никто настоящий, такой, в чьих глазах — то самое море, которого мне хватит, чтобы утонуть… Вперед, мои валькирьи! — прокаркал старец, улыбаясь серебристой луной в холодном небе. — Славная битва ждёт нас! Настало время судить, отбирая достойных! Те, кто пожертвует собой в битве с собою же, получит всё! Великая ненависть или великая любовь — есть ли разница?
— Разница есть, — прошептала та, которую звали Сеть Волн. — Эй, Чёрный Волк, а что там с нашими предвечными друзьями, с Кромахи, Королём Дикой Охоты и Лишайной Ведьмой?
— Коли они вмешаются, — сказал чёрный дракон, разевая пасть от земли до небес, — я отправлю их вечно гнить в мире смертных! Они знают о том, и боятся этого больше всего!..
Вихрь перепончатых крыл взрезал туман. Но туманы вновь смыкались над каменным мостом, подобным языку тролля, скрывая силуэты драконьих тел. И лишь далекий отсвет синевы и зелени нежно касался памяти.
Над руинами мира простирались чёрные крылья, пахнувшие железом и жаждой небытия.
* * *Приснится же такое…
Снова засыпать я боялся.
* * *…комнате, где спали остальные, все было так же, как у нас. За исключением того, что подушки были черными, а белье — красным. Я заметил это, когда утром за нами пришёл бриссинг-дворецкий с именем, за которое я умертвил бы его родителей, и объявил, что владыки ждут нас в Престольном Зале.
Мы шли за ним. Шли молча, держа наготове оружие, которое радушные хозяева почему-то оставили при нас. Переходы, лазы, пустые залы — путь петлял, как скрученные прокисшей снедью кишки. Впереди маячил красный кафтан Рига. Гулкое эхо наших шагов металось в застенках. Мы шли за бледным лысым слугой сквозь годы и столетия, хранили безмолвие каменных проходов, где, казалось, не было ни времени, ни памяти.
— Корд, — прошептал вдруг Борин, — клянусь, я только что видел призрак. Асфель Стерман, он состарился и умер много лет назад… Он шёл за стариком на коне, а над ними летел белый кречет… И они окружили нас, и там были вороны, много воронов, а самый главный улыбался…