— Опомнись, Дэор, сын Хьёрина, — крикнула тень Готлафа ярла, — твой дар едва не погубил тебя! Ты не вернёшься из этого похода!
— Опомнись, Дэор, сын Хьёрина, — прошипела тень вёльвы из Эльварсфьорда, — ибо нет у нас имени, кроме Единого-во-Множестве, но это имя раздавит тебя! Ты не удержишь всей тьмы на плечах, не выпьешь всех несчастий девяти миров, и не скажешь потом, что это хорошо…
— Опомнись, Дэор, сын Хьёрина, — прозвенел голос Аллиэ О'Кирелл, — ибо любовь смертных и сновидений холмов кончаются болью…
— Я дал слово Фионнэ, что вернусь, и не без победы, и пусть то слово обманет меня, пусть и мне, и ей будет плохо и больно, я принесу себя в жертву, и зажгу огонь в сердце тьмы!
И милое, до боли желанное лицо Фионнэ улыбалось в зеркале лица Хранителя.
Спи, моё дитя, я стану баюкать тебя,
Спи, а дождь колыбельную споёт,
Я никогда не покину тебя,
Моё милое дитя.
Далеко-далеко, где солнце ложится спать,
Мы будем с тобою играть.
Я никогда не покину тебя,
Моё милое дитя…
Так пела Дэору Асхен Аскедоттир, матушка, которую он почти не помнил. Она скоро покинула его, но колыбельная навсегда осталась в его сердце. И вот он пел её в краю, не ведающем солнца и ночи, и сам плакал, как не плакал малым дитём, а лицо Фионнэ сменилось сонмом теней. Шёл дождь. Шёл сквозь тени, втаптывал их водяными копытами в землю, всплывшую из пучины, мешал с грязью. Они уже не были Тьмой, нет, они стали ничем…
Ничтожеством.
На Скельде — Ноддер.
Дэор стал хуже, злее, страшнее всех, но этого было мало, и в последние слова он вложил всю любовь, всю нежность, что оставалась в его зверином сердце. Он отдал всё и был опустошен.
Схлынули воды нездешнего моря, ветер разогнал тучи, высохла грязь, растаял гранитный замок… Мёртвое поле, серое небо, холмы, поросшие жухлой травой, и корявая сосна…
Но крест, обугленный и зловещий, исчез.
Вместо него на холме стоял белоснежный дольмен.
* * *Хранитель снова надел маску.
— Почему ты помог мне?
— Я — зеркало. Если ты увидел что-то, скажи спасибо своим духам-хранителям.
— Скажи, а правда, что близок Рагнарёк? Правда ли, что… древний народ, имени которого никто не помнит, расшатывает Древо Миров?
— Не древний народ. Новый народ. Свой Рагнарёк вы пропустили.
— Не понимаю…
— И не надо. Прими как неизбежное. Ты получил, что хотел? Теперь иди. Выход там, — указал на дольмен.
— Куда я попаду?
— Зависит от того, чем отомкнёшь дверь.
Охотник спустился с холма, поднялся к дольмену, коснулся камня ладонью и сказал:
— Ноддер!
На Скельде это значит "Ничтожество".
Затем шагнул в окно из трех плит.
И туман вновь сомкнул холодные липкие пальцы.
* * *Он шагал в тумане. По чёрному, древнему мосту над бездной. Шагал без огня и света, прямиком к обрыву. Ничего не видели его глаза, и не слышали его уши горестных птичьих голосов.
Он не знал, что мало кому удавалось победить сильнейшего из драконов Девятого Замка, и после этого остаться собой.
Сага о Дарине сыне Фундина
Последний из ниддингов
— Борин! Тидрек! Эльри! Корд! Эй, кто-нибудь! — кричал он во тьму.
— Орин! Идек! Эи! Орд! Э-о-бу! — отзывалась тьма.
И Дарин шагал дальше.
Он шёл один по тёмному переходу, нащупывая путь тростью. Эхо его шагов гулко взрывалось, закладывая уши. Холодный сквозняк нёс ароматы плесени и сырости. Дарин шагал, старясь прислушиваться к звукам, но он оглох от ударов подкованных сапог о каменный пол. Дома, в Ратангаре, потолки делали высокими, а полы обычно были устланы коврами с Востока. Конечно, речь о княжеских покоях, о богатых четвертях, а не о рудокопских штольнях и обителях простых работяг.
Он никогда не бывал в четвертях гадаров — долбачей, долбателей, "дятлов", которых было больше всего в племени ратанов. Они жили в тесных хвэрнах, вырубленных в стенах пещер, без Солнечных камней, водопровода и отдушин, работали по сменам, большую половину дня, и солнце видели редко. Они крушили твердь недр, готовя почву для рудознатцев. С последними Дарин был знаком, их тоже было немало, у них были братства и цеха: разведка пластов, строительство, обработка руды и породы, оценка и торговля. Эти жили в многокомнатных нишах, уютных и проветриваемых, и именовались собственно народом ратанов. С ними приходилось считаться. Князь Фундин, отец Дарина, часто приглашал для совета и на пир родовых вождей и старших мастеров, так что молодой хёвдинг был осведомлён, как множатся богатства его рода.
И родины.
И ему вдруг захотелось бросить всё и бежать сломя голову, как угодно, лишь бы — домой! Он ругал себя последними словами за то, что увязался в этот поход, где никто с ним не считается, словно он — вшивый гадар. И Торунна-Златовласка уже не казалась такой уж красавицей, ради которой стоит подвергать опасности жизнь…