Давно уже в тех пещерах жил род старой драконихи Сигнэ. Немалыми богатствами владел тот род. Время от времени молодые драконы отправлялись наверх, в набеги на окрестные поселения двергов и вердов. Уводили скот, похищали золото и серебро, но никогда — людей. Хоть и нечасто устраивали вылазки огненноокие змеи, но всё ж однажды это надоело двергам, и вот — бородачи стоят у горы и ждут ответа…
Над головами развернулись знамёнами крылья, и колдовское пламя пролилось дождём смертоносного золота… Взметнулись приставные лестницы, и дверги полезли на штурм пещер. Полезли не для того, чтобы победить, но чтобы отвлечь. И тордбрестиры, и ручные баллисты, и арбалеты, и род Медноголового — всё служило этой цели.
И пока драконы истребляли двергов, семеро ратанов вошли в залы обходным путем.
Тяжелыми кирками они дробили скорлупу драконьего выводка. Уже вылупившиеся змеёныши не избегли страшной участи. Фарин махал киркой, покрытый яичным белком и чёрной кровью. Железо ломало неокрепшие тельца. Сейчас, пока не выросли! Они жалобно пищали и дёргались, судорожно хватались хилыми лапками за ускользающую жизнь. А жёлтые наивные глаза, похожие на кошачьи, стекленели, не закрываясь. Невысказанный вопрос повис в воздухе, вечный вопрос без ответа…
За что?!
Нет ответа. Удар. Удар. Месть! Месть вершилась в тот день! Месть и грабёж.
Но старая дракониха проснулась. И услыхала писк внучат. И увидела, что на неё смотрит из вечности обледеневшая боль. И Сигнэ громко, протяжно затрубила, завыла, оплакивая всех павших и неродившихся. Её слёзы цвета крови прожигали камень. И боль её была оплачена болью. Только болью. И шестеро навеки остались лежать рядом со своими жертвами.
Фарин уносил ноги, забиваясь в тесные расселины, моля богов, унося в мешке чашу. Он не знал тогда, что скоро сердце его станет холодным камнем, а в глазах появится золотой отблеск. Не знал, что побратимы перестанут являться в кошмарах. Не знал, что вместе с чашей обретет и драконью власть над стихиями, но лишь богатства недр будут влечь его. Он не знал тогда, что всякий, кто убивает дракона, становится драконом сам.
* * *Дверги разорили залы Сигнэ. Сама же старая дракониха, преследуя убийц, устроила великий пожар, и сама же сгорела в собственном пламени, на ярком, исполинском погребальном костре. А её дети проиграли ту битву. Когда Мать издала вопль горя, они смешались. Часть ринулась обратно в пещеры, иные, обезумев от страха, покинули поле битвы. Остальные отчаянно атаковали. Павшие среди двергов исчислялись сотнями. Два рода исчезли, и все дети Медноголового превратились в оплавленный, покорёженный, мёртвый металл. Но и драконам досталось. Тордбрестиры ломали им рёбра брёвнами, на падающих набрасывали кольчужные сети, стягивали крылья, бросались добивать толпой. Дети Медноголового на лету хватали драконов за лапы, швыряли наземь, пожирали живьём…
Когда всё кончилось, уцелевшие вернулись за сокровищами. Нашли меньше, чем ожидали, но ведь и число пайщиков стало куда меньше. Никто и не подумал хоронить шестерых павших.
Пока они лазили между трупов рождённых и нерождённых, ковыряясь в обугленных останках, за ними пристально следили два живых золотистых глаза.
Холодная ненависть мерцала в тех глазах…
* * *— Только я выжил тогда. Мне думалось, что виноваты те, кто затеял поход. Позже я узнал, что именно та чаша, которую унёс Фарин, была истоком волшебной силы нашего рода. С её помощью я мог бы оживить братьев и сестер. Но… чаша наполнилась гнильём. Твой славный предок наполнил её гнильём своего сердца. Я убил всех твоих родичей, там, в Медной Палате, и ты сам пришёл ко мне. Ты — последний из Фарингов — заплатишь мне вергельд.
— Но это не по правде! — закричал, забыв о мести, Дарин.
— Что поделать. Вы, дверги, выбираете для мести лучшего из рода — мы же берём всех.
— А что, до Геллира, моего старшего братца, лапы коротки?..
— А, Геллир Фундинсон, новый конунг ратанов… — задумчиво пробормотал дракон. — Не тот ли это часом Геллир, которому вот-вот разнесут голову?
— Лжёшь! — вскричал Дарин. Это было уже слишком…
— Увы, не лгу. Я сегодня наслаждаюсь правдой. Смотри!
Дракон склонил голову. Его глаза оказались точно напротив глаз мстителя. Тот судорожно вцепился в чекан.
— Убей! — кричала кровь предков.
— Убей! — кричала голодной чайкой милая Торунна.
— Убей! — кричала чёрная дыра тоски в сердце.
— Убей! — кричал страх, и он кричал громче всех…
То не был страх боли иль смерти. То был страх правды. Правды, которую спокойней не знать. Тем более, когда враг открывает её.