Однажды произошло нечто, после чего им пришлось бежать.
Вдвоем они обошли всю долину Итлен-реки. Им повстречался Радек, вольный стрелок из Воллингена, и Вульк-чародей. Это Вульк направил их в Лагендейл, и дал талисман — золотую фигурку птицы на цепочке. Советовал показать, когда прибудут к Лок-на-Дуврос.
К Роднику Древа Мудрости.
Ибо знание без мудрости немногого стоит.
* * *Дувросом звалась волшебная яблоня, что росла недалеко от столицы Лагендейла, на берегу пруда, звавшегося Родником, ибо питал его родник в корнях Дувроса. Это место защищали чары друидов, так что все знали, как идти к Дувросу, но мало кто мог похвастать, что видел Древо Мудрости своими глазами.
Вульк сказал, что Йоанне надо совершить омовение в водах родника. Тогда её разорванная душа вновь обретёт единство.
Однако следовало спешить, ибо их преследовали.
Крестьяне наняли вольга — охотника за головами, чтобы он выследил и убил Янну. Вольги — потомки легендарного Вольгаста, Волка-чародея, — были воинским братством. Три ветви их было тогда: межевые витязи, охранявшие заставы на Болотищах, стрелки Воллингена, воевавшие против всех понемногу, принимавшие в свои ряды почти кого угодно, и собственно охотники. Эти странствовали по миру в поисках работы для мечей, раз в год, зимой, собираясь в своей цитадели на острове Лёссе.
Как раз такой их и преследовал.
Но был ещё один, вызванный из древней каменной могилы. В ту самую ночь, когда горе-чародеи поплатились за любопытство. Мертвец убил парня простым касанием, и тот сошёл в небытие счастливым. Йоанна тоже хотела умереть так — но и боялась. Старый колдун отогнал мертвеца от села, но Янна его притягивала, ибо желала небытия.
Всё это путники рассказывали Асклингу долгой дорогой, а тот поведал им свою историю. Они и правда вроде как подружились. Янна иногда выныривала из безумия, обычно на рассвете или на закате. И выглядела веселой бойкой девчонкой. А вот по ночам её связывали и заставляли смотреть на пламя.
Ведь скаттах, тень, боится пламени.
* * *Их настигли ночью, совсем недалеко от Дувроса.
По ночам дежурил Асклинг, предоставляя путникам отсыпаться. Ему, как бочке, сон не требовался. В ту ночь он сидел и смотрел на огонь, думая о том, как славно быть таким вот маленьким огоньком, как весело, должно быть, прыгать с одного прутика на другой, вместе с дюжинами таких же крохотных озорников…
Раздался свист, потом — стук. Асклинг заметил, что рядом с глазом у него из головы торчит стрела. Он закричал, одновременно перекатываясь к связанной Йоанне и закрывая от следующих стрел.
Радек тут же вскочил и выпустил во мрак стрелу.
— Бегите! — приказал он. — Аск, выводи их!
— А договориться с ним нельзя? — спросил Асклинг.
— Договориться с волком, идущим по следу?! — усмехнулся Радек. — Бегите!
— А ты? — голос Данны дрогнул.
— Я — последний.
На миг Асклингу показалось, что в серых глазах Данны сверкнули слёзы.
Янне разрезали верёвку на ногах, и девушки, пригнувшись, скрылись в зарослях. Асклинг бежал за ними, указывая путь и прикрывая от свистящей смерти. В его спине сидели четыре стрелы, вызывая противный зуд, когда кусты захрустели, ломаясь под копытами. Враг бросился наперерез.
— На землю! — крикнул Асклинг, и девушки упали, а над их головами пронеслись две стрелы. Ночь прорезало жалобно ржание, переходящее в хрип, и перед ними свалился всадник. Его конь бился в предсмертных судорогах, сокрушая копытами кустарник. Из его глаза торчала стрела Радека.
Всадник откатился назад, вскочил, выхватывая саблю, бросился к лежащей Янне, но Асклинг оттолкнул его, и сталь рухнула ему на шею. Человек упал бы с разрезанным горлом. Асклинг лишь сдавленно пискнул.
И ударил врага кулаком в пах.
В тот миг луна осветила его лицо. Морщины вокруг блестящих глаз, седые вислые усы, какой-то знак на бритом черепе — и ухмылка сухих губ. Очень похожая на холодную улыбку, что исказила серебряный лик луны.
И ответный удар.
Небольшая булава-пернач с гулом врезалась в голову Асклинга, обрушив на него водопад боли. И не вольг-охотник стоял ныне перед ним, но Тидрек Хильдарсон, и вся его ненависть, весь его страх, и горечь, и зависть — это было слишком для Асклинга. Руны, резанные на его лице, зажглись огнем, а взор почернел. Идол остался идолом, но не почтение дало ему жизнь и имя, а злоба. Несколько мгновений Асклинг видел перед собой лишь прутик, что выпал из костра. Пламя на кончике прута несмело ткнулось в ночь, отпрянуло, изогнулось, свернулось и угасло. Тысячи крошечных созданий света испустили вопль, горький от обиды за неоправданные надежды…