— Я запомню, — молвил Асклинг".
Да, он запомнил. И вот теперь, между смертью и солнцем, предсказание вернулось.
— Лучше не быть вовсе, чем быть кровососом… Лучше сгореть!
Яркий платок вспыхнул на плечах Данны. Пламя отваги, что превыше отчаяния, расцвело в глазах. Золотой Феникс, что живёт в огне и умирает, становясь пеплом, а потом возрождается из праха на погибель врагам.
Золотое Солнце, что гибнет на закате, и воскресает на восходе, в огне и крови.
И, позже, обнажённое девичье тело, покрытое волдырями и ожогами.
Труп?
Быть может.
Но — возродится ли из него птица живой души?
Есть надежда.
"Надежда — это чудовище".
— Я и есть чудовище, — шепчут деревянные губы.
Огни горят ярко. Тлеет светлый ясень. А кровь из золотой чаши ты будешь пить свою.
Асклинг подошёл к своему телу из плоти и крови. Коснулся золотой бороды. Поддел веко, изучая плавающий в небытии глаз. Отвернул полу кафтана, расстегнул рубаху, обнажил торс.
— Люди станут петь о смерти и о солнце, — проговорил он тихо, — и кто-то захочет быть солнцем, а кто-то — смертью. Я не знаю, кто из них прав, и надо ли думать о том. Но, как бы там ни было, химинфъёльм мне ближе, чем драугр.
Серп пронзил сердце лежащего дверга. Брызнула кровь, похожая на вишнёвый сок. Сердце забилось в судорогах, зашлось в беззвучном крике, охваченное огнём и болью, дёрнулось… и пошло. Как механизм работы сольфов. Мерно и ровно.
Несмотря на серп, вонзённый в сердце.
* * *Асклинг был один.
Один на один.
С ужаснейшим из чудовищ девяти миров.
Он стоял на чёрном, осыпающемся мосту, в тумане, в сердце тьмы. За его плечами стояла, ухмыляясь, обожжённая дева. Когда-то её звали Данна. Когда-то это слово значило "надежда".
* * *Не видел Асклинг, как Хранительница Герна удовлетворённо кивнула и улыбнулась.
Сага о Тидреке сыне Хильда
Огненное чрево мира
Тидрек наткнулся на закрытую дверь в конце прохода. Постучал тростью.
— Открыто, — послышался женский голос.
И сердце ювелира ёкнуло, ибо до боли, до страшной подсердечной боли знакомый голос послышался из-за двери. Тидрек не радовался такому сходству, хотя и смертельно хотел видеть Тиримо. Пожалел, что уничтожил маску.
Он вошёл, осторожно прикрыв за собой дверь.
Белый свет, чистый, мертвенно-чистый, ударил в глаза. Впереди был пустой прямоугольный зал, что оканчивался громадным, во всю стену, дольменом, выходящим наружу, в мир. Свет бил оттуда.
Однако сияние померкло.
Посреди зала, облачённая в зелень весны, застыла Тиримо Тейпелайне. Ласточка Розы Мааре.
Тидрек закрыл глаза.
* * *Она была прекрасна — картина, выложенная цветной мозаикой на стене дворца. Великое древо простиралось от земли до неба, птицы вили гнёзда в кроне, переходящей в облака, олени и единороги паслись под сенью, зелёные и алые змеи сплетались с корнями, а вокруг бурлило пенное море, с айсбергом на севере, русалкой на юге, нарвалом, высунувшим рог из волн, на востоке, и кракеном — на западе. Цвета и линии неторопливо перетекали друг в друга, и трудно было сказать, где кончается один образ и начинается другой. Тидрек стоял, поражённый, и не мог отвести глаз от красоты. Кусты с золотыми листьями обрамляли стену. Чем дольше Тидрек смотрел на мозаику, тем сильнее ему казалось, что Древо необычайно похоже на женщину…
…Он был на Альстее — на Лаастенмаа, как звали остров его жители — уже два месяца. Будучи гостем Калластэна, жил в его покоях. Тот навещал его, показывал остров, знакомил с мастерами ювелирного дела, да и многих иных ремесел, учил понемногу языку Кейваль, на котором говорили Белые альвы. Однако ни о себе, ни о своём народе почти ничего не говорил, а когда Тидрек спрашивал — отвечал неохотно, несложно и немного. Это, конечно, раздражало, но не настолько, чтобы омрачить красоту Лаастенмаа, его леса и холмы, песчаные откосы на берегах юга и гранитные кряжи севера, и вересковые пустоши, и города, что вырастали из самой природы, словно её продолжение…
Шорох, смех… Тидрек обернулся, пряча голову под капюшон. За кустами шли, улыбаясь и щебеча, молодые люди, судя по одежде — потомки благородных родов. Девушки, юноши, счастливые и беззаботные, стройные, белоликие, но Тидреку чудился в их смехе шелест лезвий, а под юными лицами могли скрываться седые века. Достаточно заглянуть им в глаза, чтобы небо поменяло цвет, а ветер исполнился незнакомых запахов.
Они остановились, на миг замолкли, и один что-то договорил, а затем все захохотали. Чья-то шутка удалась. Девушка в тёмно-зеленом отняла от лица веер, её волосы струились по ветру, а глаза сияли, точно осколки льда. Тидрек склонил голову набок, он не заметил, что улыбка нежности тронула его губы. Он тонул в её глазах, прекрасных, как целый мир, и таких же холодных. Когда компания пошла дальше, дева скользнула взглядом по фигурке в жёлтом плаще.