Убийца! Как ты смеешь?!..
Кордан возобновил удары. Теперь он бил слабее, но чаще, выстраивая совсем иной ритм. Воздух вздрогнул, дым и пыль поплыли, сплетаясь в новом узоре. Задрожали стёкла, отзываясь, и зазвенела посуда. Корд бил легко, но неистово, исступлённо, и его глаза мерцали алым, ибо он прозревал неведомые пространства.
Тело у него под ногами дрогнуло. Зашевелилось. Ритм звучал, проникая всюду, подчиняя себе всё. Серый холодный туман растекался над рекой — но всходило солнце, ярое, гневное и прекрасное — и туман багровел, алел, распаляясь кровавым безумием… Красный туман, где вскипали солнце и смерть, разлился по залу, застил глаза, и дешёвое злато монет жгло пальцы. Хрипел надколотый рог, возвещая гибель и рождение, суля страх и страдания, и тайну, что так и останется неразгаданной…
Видел я твоё начало,
помню я твоё рожденье,
ты лежало на болоте,
синим ртом червей ловило,
между трёх корней березы,
между двух стволов осины.
Знаю — клятву ты давало
человечью плоть не резать,
не кусать сестры у брата,
сына не кусать у мамы…
Корд заклинал железо старой песней на неведомом языке, но я понимал каждый звук. Я слышал, как неохотно ворочается в ране вероломное железо, кряхтит и с трудом выходит наружу, точно зверь из берлоги. Роскошный кинжал, что предал хозяина, выглядел ныне красно-уродливым.
Друид снова сменил ритм. Подбрасывая посох, чертил в дыму знаки, постукивая об пол. Струны музыкантов отзывались, хоть сами спиллеманы оцепенели. Дым и тени складывались в образ огромной птицы, распластавшей тёмные крылья над трупами. Перья её пылали, подведённые золотом огня. Громадный ворон охватил друида крыльями, словно плащом, глаза чародея исполнились чёрной мудрости тысячелетий. В руке его возник пустой стакан. Корд провел над ним ладонью, наклонил над невольным самоубийцей… и на молодое мёртвое лицо пролилась влага! Из пустого стакана струилась жидкость, сиявшая радугой, орошая края раны, смывая грязь и кровь, исчезая искристой пылью. Помощник купца моргнул, тяжко вздохнул… и медленно-медленно поднялся на ноги, недоумённо глядя вокруг.
Дым рассеялся, выпуская Корда из объятий. Я нашёл силы посмотреть ему в лицо. И ужаснулся. Его глаза покраснели и слезились. Он осунулся. Он был смертельно уставшим и больным. Ничего не видел, не слышал и что-то беззвучно шептал.
Унтах осклабился — торжество презрения было в его улыбке.
Я ненавидел его. Уже не боялся. Просто тихо ненавидел. Никто не смеет так поступать с моими друзьями. Никто.
И пусть бы весь мир рухнул — лишь бы пылающими обломками прибило Унтаха кан Орвен, содрало инеистую ухмылку с его лица…
Унтах перестал улыбаться.
Посмотрел на меня.
Прямо мне в сердце.
— Так и будет, — хмуро пообещал он. — Так и будет, рыжий безумец. И совсем скоро.
А затем гость извлёк из ножен меч.
* * *— Спасибо, Снорри, — произнес Корд, глядя чистыми, лучезарными глазами. То была чистота разящего клинка. И я не позавидовал чужаку.
— Ты что, дурак? — раздраженно спросил пришелец. — Ты любишь их? Они тебе дороги, эти черви Срединной усадьбы?
— Нет, конечно. Черви — не дороги.
— Это хорошо. Значит, просто красуешься.
— Не более, чем ты. Ты, кан Орвен, жаждешь падения в бездну, увлекая за собой весь мир, всё прекрасное и уродливое, что в нём есть. Я же стремлюсь наверх, к искристым горным снегам и вечному сиянию звёзд — на крыльях птиц, на упругих лапах зверей, в сердце великой песни ветра!
— Черви утянут тебя вниз, — покачал головой чужак.
Теперь уж никто не воскликнул — кого это ты, мол, червём назвал? Ибо рядом с ними многие из нас почувствовали свою беспредельную ничтожность. Потому что нет уж тех, кто танцевал с молниями в час зимней грозы…
— Прежде, чем вы начнёте, — предупредил Этер, — прошу вас, внесите задаток. Ибо мне думается, что вы теперь не остановитесь, а ваше колдовское умение велико. Не скрою, для меня большая честь, что такие достойные господа выбрали для поединка мой скромный трактир, но…
— Хо-хо! Ну, что я сказал?! — с горькой радостью воскликнул Унтах.
— Желаешь огня, герр Хольд? — лукаво усмехнулся Корд. — Желаешь потехи для своих гостей?
— Скажи "нет", — умоляюще прошептал Эльри.
— Да, — сказал Этер чужими губами. — Деньги заплачены.
Корд кивнул — и вскинул посох. Свет метнулся по изгибам резного ясеня, пламя свеч и лампады качнулось к нему, отблески на стёклах и в очах толпы зашевелились — а потом, повинуясь приказу, весь этот свет устремился в лицо свартальфа, выжигая тени. Темно стало в трактире, когда потоки грязного, тусклого золота пронзили насквозь тёмную фигуру, рассекая ледяное лицо и чёрное сердце. Боль исказила лицо, но ни звука не издал Унтах — только взмахнул клинком, обрубая потоки света, возвращая его свечам и лампаде, стёклам и глазам…