Об Асклинге, сыне Сульда
Когда Асклинг вернулся на пограничную заставу, его встречали пёс Эльк, сорока Муирхенн и страж Келлетен. Страж усмехнулся:
— Гляжу, тебе пошли на пользу странствия! Ты поведаешь о своих скитаниях за кружкой горячего глинтвейна?
Ничего не оставалось Асклингу, кроме как без утайки рассказать старому другу о походе в Девятый Замок. Келлетен всякое слышал и видел, но тут подивился:
— Странно, что ты дошёл сюда на своих ногах. Отдыхай же…
— Нет, не время отдыхать, — возразил Асклинг, чем удивил сида. — Есть у меня желание проведать друидов из Лок-на-Дуврос.
— Я слыхал, коль это важно для тебя, что с сёстрами Данной и Янной всё хорошо. Они исцелились и вроде бы живут теперь у Дувроса.
— Что же, я рад это слышать, но иду туда вовсе не за тем.
Келлетен молчал, глядя в синие глаза провожатого. Такие же, как прежде, но теперь там отгорали огоньки былых непрощённых обид. И тогда сказал Келлетен:
— Видно, идти нам вместе к тому озеру.
— Спасибо тебе, — поклонился Асклинг.
И так они отправились к Лок-на-Дуврос: Асклинг, Келлетен, пёс Эльк и сорока Муирхенн, которая сидела у Асклинга на плече. И ничего страшного не произошло у того озера, но друиды надолго запомнили наглых пришельцев. Однако сказано о том не здесь.
Сага о Снорри, сыне Турлога
Край твоих предков
"Единорога" дико трясло на волнах трёх морей. Искусные мореходы ничего не могли поделать — настал Рёммнир, Ревущий, последний месяц осени, названный так из-за ревущего ветра, что порой шутя выдёргивает с корнем столетние деревья. И только безумец, недоумок, самоубийца отважится выйти в открытое море в эту пору…
Короче говоря, лишь такие герои, как мы.
Корд'аэн играл на волынке целыми днями, а мы с Асклингом состязались, кто кого перепьёт. Я выиграл. Правда, эта победа не принесла мне чести, ибо Асклинг был непривычен к хмельному, а я был потомственным пивоваром. Но на пути по клокочущей купели бурь скучать нам не пришлось.
Я звал этих дуралеев погостить, но они отказались. Оба. Впрочем, я знал в сердце своём, что мы ещё увидимся, все четверо, и вот тогда… А пока что мы распрощались на переправе через Андару у Биркенторпа. Корд грустно улыбался, Асклинг так и вовсе ревел как корова, сопли в три ручья текли, да и у меня, признаться, в носу кололо, но виду не подал. Я же ходил в поход, я теперь — викинг. Они сели на паром, а я ушёл с плотогонами, что шли на север.
До Норгарда пришлось пару лиг пройти пешком. Хорошо хоть, удалось купить ослика и навьючить на него пожитки, которых у меня прибавилось, ибо хорошую добычу взял сын Турлога в сокровищнице драконов. На бедного ослёнка (я назвал его Харальд Серая Шкура) напали волки, но я убил топором их вожака, и у лесных братьев поубавилось желания кусать мирных путников.
Верно, я слишком полюбил сражения и свист оружия. И не сказать, будто я опечалился тому.
В Норгарде на меня уставились, точно на ожившего мертвеца, не могли поверить. Я молчал. Махал рукой, кивал, улыбался. Харальд Серая Шкура трюхал по грязи, и монеты звенели в мешке. И торчала рукоять дорогого двуручного меча.
— Хэй, да это ж Снорри! Снорри Пивовар, сын Турлога! Безумец, где пропадал? К троллихе свататься ездил, Митрун прискучила, да?
Кто это зудит? Лень оборачиваться!
— Чего молчишь? Сильно гордый, да?
И рядом с моим виском пролетел камень. Шлёпнулся в лужу.
Это был Фили. Не попал, мазила.
Я подошёл к нему, улыбаясь, и ударил. Тот хрюкнул и свалился в грязь. Не ожидал, наверное. Я набил ему морду. Подбежал его братец Кили, но и он получил своё. Появился их отец Вали, но его попотчевал Харальд, славно лягнув в челюсть.
Не было надобности швыряться камнями. И словами, кстати, тоже.
А потом я увидел родной мой Грененхоф, серо-жёлтый от жухлой травы. И воспоминания нахлынули, вскружив голову лёгким вином…
* * *Всё было, как всегда бывает осенью. Свинцовое небо угрюмо глядело в воды Андары, питая их хладом. Золотые лодочки ивовых листьев неслись по блестящим чёрным гребням. Андара ворчала, волоча коряги и ветки. Свистел ветер-волынщик, оплакивая ушедшее тепло. В холодном воздухе струились невидимые паутинки, за ними спешили красные листья, похожие на капли засохшей крови, и уже колола лицо мелкая снежная крупа… На Норгард падает снег. Рождается снегом в котле Госпожи Хильды, но падает, увы, водой, холодными слезами, ложится под ноги грязью и слякотью. Сады и леса стоят голые, жалкие, а во дворах горит палый лист, исходит вонючим сизым дымом. Все ходят в плащах, натянув на носы капюшоны. Мне холодно и чуждо. В сыром воздухе пахнет дымом, плесенью и гнилью. Пахнет трупом осени.