Он расхохотался.
— Клянусь честью, достойные слова! — говорил он, катаясь от смеха, а я не знал, гневаться ли на него или смеяться вместе с ним.
А потом он покачал головой и молвил:
— Я у многих норингов спрашивал, не продадут ли усадьбу. Знаешь ли, у каждого нашлась цена. Даже у тех, кто возводит свой род к самому Нори Большому Башмаку. И только ты — только ты готов был убить меня за один лишь этот вопрос! Ты видишь, сколь прекрасна эта земля?
Я недоверчиво оглянулся. Если в этом крылся какой-то намек — я его не понял.
— Конечно, это прекрасная земля. Но ведь каждый аист хвалит своё болото. Другие, я думаю, просто не посмели с тобой открыто ссориться.
— Болото? — он словно не услышал. — Значит, не видишь. Увидишь только тогда, когда лишишься, как оно всегда бывает.
— От чего это я должен… хм… лишиться? — спросил я в полном недоумении.
— А как же иначе? Уж не останешься ли ты в родном городе, когда прочие разбегутся?
— Разбегутся? Ты начинаешь меня забавлять, Унтах кан Орвен. И когда же случится это ужасное событие?
— Думаю, завтра. Корд'аэн О'Флиннах привезёт страшную весть. Волк вырвался, Снорри, Пёс перегрыз путы, и близок час гибели.
— Не по нраву мне твои иносказания. Я не знаток кённингов. Какой ты добрый, если шутя говоришь о таких жутких вещах!
— Все мы смертны, — пожал плечами Унтах. — Но те, кто боятся смерти, и те, кто её не боятся, встречают её по-разному.
— Лучше быть живым, чем мёртвым, — возразил я.
— Если ты жив, то да. Но ведь и ты не боишься гибели и конца мира, не так ли? И вовсе не от бесстрашия, а от незнания.
— Будь ты проклят. Что толку с тобой говорить, коли через слово загадка! Что там за страшную весть везёт Корд?
— Всё очень просто. С отрогов северных гор в долину идут несколько тысяч цвергов. Скоро будут здесь.
Несколько мгновений я тупо моргал. Птицы метались у меня в голове, оглушительно хлопая крыльями. А он улыбался. Просто улыбался.
— Это очень дурная шутка, — сказал я наконец.
— Для шутки — да, нехорошо. Но вот беда — это никакая не шутка, господин мой Снорри. И я хотел бы умереть, только чтобы это и вправду оказалось просто дурной шуткой…
Я посмотрел ему в глаза.
Конечно, этого делать не стоило.
Горькая усталая улыбка пронзила сердце. И я остро, чётко понял: он не лжёт.
— Ну, господин пивовар? — спросил меж тем Унтах. — А теперь продашь мне свой дом?
Я криво ухмыльнулся.
— Слушай, может, тебе врезать? Кем ты меня считаешь? Э?
— Безумцем, Снорри, — отвечал тот, — рыжим безумцем.
— А чтоб тебя, — произнес я почти по слогам.
И — странное дело! — тревога исчезла, стало легко и прекрасно, и я понял: этого ждали поколения моих предков…
* * *— Не стану спрашивать, откуда ты это узнал, — сказал я, — и не стану спрашивать, как это случилось… Спрошу, что же делать мне?
— А что ты можешь? Поднять тревогу, собрать людей, рассказать страшную весть? Не смеши. Никто тебе не поверит.
Да, пожалуй. Только поколотят, что, мол, выдумываю и людей от работы отвлекаю…
— Ну так ты скажи! — попросил я.
— Если бы мне поверили — сказал бы уже давно. Однако моё слово будет не дороже твоего. Нет, они поверят только друиду. Но, сдается мне, дела складываются таким образом, что день или два — разницы не много.
— Так что же… это конец?
Унтах холодно рассмеялся.
— Всё-таки боишься, пивовар… Я не знаю, что тебе ответить. Гибель мира предрешена. Только грохоту будет меньше, чем сказано в писаниях. То, что произошло здесь, лишь малая доля того, что происходит в мире. Ты, конечно, можешь пошутить, что, мол, каждое поколение гордо полагает себя последним, избранным для участия в великой битве. А она всё никак не наступает. Беда в том, что, кажется, и не наступит. У нашего народа есть старое пророчество о днях, когда тень накроет мир. Там сказано, что сперва люди забудут имена и слова, потом умолкнут песни и зазвенит медь, потом на земле погаснут огни. И тогда тень накроет землю и небо.
— А причем тут наши дикие северные сородичи?
— Они боятся огня, не так ли? А вы свой огонь погасили. И упоённо мочитесь на шипящие угли. И теперь им нечего бояться.
— Сдаётся мне, ты говоришь не о том огне, что горит в свечах и каминах.
— Ты проницателен, пивовар. Корд'аэн О'Флиннах пытался сжечь меня этим огнем, но он у вас слишком холоден. Другое дело, если бы это случилось во времена вашего Нори Башмака. От меня и пепла бы не осталось… Тебе ведь иногда и самому бывает холодно и противно, разве не так? Ты не похож на многих норингов. Не в обиду твоим согражданам будь сказано — я не просто так помянул червей. Они не плохие люди. Но и хорошего в них немного. Я бы сказал, не хорошие и не плохие, а просто мелкие. Верно, не ошибусь, если скажу, что давно у вас не было ни кровной мести, ни поединков, ни историй великой любви, словом, ничего такого, о чем хотелось бы говорить языком богов?