"Мы предотвратим гражданскую войну".
Бесславный конец глупого самоуверенного мальчишки.
"Что я здесь делаю?"
И все же он продолжал честно и ответственно исполнять свой долг. По привычке, настолько глубоко укоренившейся, что она заменила собой часть сознания, по краю которого, время от времени, все чаще, пробегала мысль:
"Надо бы выбираться отсюда".
Дороги, ведущие к Браддаве, меньше чем за месяц превратились в реки грязи, перемешанной солдатскими калигами, конскими копытами, тележными колесами. Не пройти, не проехать. Перспектива очередной вылазки за пределы стен порождает ропот в солдатских рядах. Наружу никто не хочет, все жмутся поближе к печкам, стонут и ноют. Дисциплина падает. А тут еще Злой Фракиец, будь он неладен.
Ублюдок за месяц отправил к праотцам почти тридцать солдат, по одному в день, выходит. Стрела из кустов – труп. В основном стрелами бьют, двоим горло перерезали. И ведь до сих пор никто разбойника не видел. Любого варвара в пору подозревать. Да те и не пытаются ласково смотреть, глядят исподлобья, хоть всех их на кресты прибивай, начиная от мальчишек. Квинт уже отнимал у одного сопляка самодельный лук. Простой, слабосильный, а с десяти шагов пустят стрелу, даже без наконечника, заточенный прут, на костре отожжённый – мало не покажется.
Ловля Злого Фракийца превратилась в навязчивую идею. Квинт выслеживал варвара с таким рвением, что солдаты шептались по углам:
– Юпитер, защити от этого безумца. Носимся по горам, как угорелые, по уши в говне. Этак к Орку на огонек забежим и не заметим.
– Дался ему этот варвар...
– Выслуживается, может?
– Похоже на то.
– Слышали, чтобы кто-нибудь смог поймать призрака? То-то. А этот ловит...
Гоняясь за Злым Фракийцем, Квинт старался не обижать селян, не провоцировать. Сложно было добывать продовольствие. Коматы при виде обчищаемых амбаров, не скрывали ненависти. Квинт и здесь пытался действовать, как можно мягче. Не помогало. Даже пузатые беременные бабы волчицами смотрели.
– Глядят волчицы на волчицу. Ждут, у которой первой начнут зубы сыпаться, – скалился Марк Аттий.
Только у него одного, похоже, осталось настроение шутки шутить. Правда, они с каждым днем становились все злее.
Аттий командовал одной из двух центурий, оставленных Базиллом в Браддаве. Утренние построения он начинал с одной и той же фразы в небольших вариациях:
– Здорово, лешаки! Сколько мха на ногах за ночь наросло? Как там у тебя, Нумерий, конец еще не сгнил? Когда отвалится, скажи. Я его в местной бормотухе замариную и потом своей бабе в Клузии покажу. Она такого длинного отродясь не видела.
Легионеры довольно давно были лишены женского общества и поначалу все шутки вращались вокруг баб. Жениться солдатам не позволялось, но все знали, что на родине Аттий сожительствовал с какой-то вдовой. Сошелся с ней, уже завербовавшись в легионы, потому законный брак оказался невозможен. Над центурионом часто подтрунивали, а он радостно подхватывал, состязаясь в остроумии. Правда, такое случалось все реже.
После приветствия центуриона из строя выходил опцион.
– Третья центурия. По списку семьдесят три человека, больных шестеро, за ночь умер один, в караулах десять.
За ним докладывал Барбат.
– Шестая центурия. По списку шестьдесят шесть человек, больных четверо, в караулах десять.
День за днем одно и то же. Как и сегодня.
– Жалобы есть?
– Холодно! Ноги мерзнут! – жаловались солдаты, подгибая грязные, синие от холода пальцы, торчащие из калиг.
– А у меня хер вообще в прыщ превратился и льдом покрывается!
– А ты его руками потри, как следует, он и согреется! – растянул улыбку до ушей Аттий.
Отпустив солдат, Марк пожаловался Квинту, скорчив страдальческую рожу:
– Не, я так больше не могу. На охоту надо. Завтра же. Если никого не убью, своих ведь начну резать!
– Фракийцы там шныряют, – напомнил Север.
– Да какие фракийцы? Все давно по норам, по берлогам завалились, как медведи.
– Десять дней всего спокойных, а ты уже расслабился. Он того и ждет.
– Да и насрать! Я тут скоро в мухомор превращусь. Со мной пойдешь?
– Знаешь ведь, что не пойду. Запрещено. На кого крепость оставим? Базилл узнает, головы снимет.
– Как головы снимать, так он первый... – пробурчал Марк, – а как сменить нас в этом болоте... Эх, Квинт, позабыты мы с тобой, позаброшены.
– Так говоришь, будто Базилл сейчас в бане кости греет, а остальные под пуховыми одеялами на перинах спят.
– Может и на перинах. Интересно, у этих дикарей есть хоть одна баня? Я еще в Фессалии, как узнал, куда идем, насторожился. Про немытых дарданов пословицу слышал?
– Кто ее не слышал...
Аттий потянулся до хруста в костях.
– Нет, точно завтра на охоту пойду. Ничто меня не остановит.
– На кого хоть? – спросил Север.
– Да мне все равно, кто попадется.
– Заяц выскочит, на него с рогатиной кинешься? – усмехнулся Квинт.
– Зачем? Рогатину вообще не возьму. Я, брат, пострелять люблю. Видал мою игрушку?
– Какую игрушку? – удивился Квинт.
– Что, мои балбесы не растрепали? Меня же весь легион зовет – Аттий-Выбей-Глаз.
– Такое слышал, – кивнул Север, – да только подумал...
Он показал Марку кулак. Аттий засмеялся.
– Да нет, тут смысл в другом. Пошли, покажу.
С Марком Аттием Квинту исключительно повезло. При всей своей показной грозности, командир третьей центурии десятой когорты оказался чуть ли не единственным начальником в легионах Базилла, кто ни разу не плюнул в сторону Севера прозвищем "поганый марианец" или иным подобным.
После того, как дарданы сдали крепость, и Базилл оставил в ней небольшой гарнизон для охраны дороги, легионы двинулись дальше, на Скопы. Аттий, простой служака, лет на пять старше Севера, не заморачивался сулланской ксенофобией и два центуриона, оставшись без высшего начальства, мигом нашли общий язык.
За месяц по дороге на юг проскакали трое гонцов, везших Сулле донесения легата. От них гарнизон, казалось, всеми позабытый, узнавал последние новости о ходе войны. Собственно, к середине декабря войны никакой уже и не было.
Дарданы собрали чуть больше десяти тысяч воинов и рискнули затвориться в каменном кольце стен своей столицы. Среди тарабостов не было согласия. Часть из них еще до подхода римлян предлагала князю Кетрипору покинуть Скопы:
– Это мышеловка, – говорили они, – только не для римлян, а для нас.
Одни советовали дать сражение в чистом поле, другие предлагали уйти в горы. Впрочем, и среди последних начались раздоры. Всякий тарабост считал, что защищать нужно именно его гнездо. В конце концов, князь склонился к мнению тех, кто предлагал защищать Скопы. Дарданы решили пересидеть за стенами. Не нашлось никого, кто бы им рассказал, какие города брал Луций Базилл. Так, по мелочи, всего-то два – Рим и Афины.
Легионные машины отстали от армии на несколько дней, обоз с ними застревал буквально на каждом шагу. Когда до города оставалась пара переходов, Базилл вызвал Асдулу, которого держал при себе. Переговоров не состоялось. "Посол", едва добравшись до римлян, согласился служить им добровольно.
– Скажи-ка мне, какое войско могли собрать твои соплеменники.
Асдула Скорый в нынешней ситуации сориентировался мгновенно, и с тех пор всячески старался показать свою полезность. Непривычно было ему, важному тарабосту, лебезить и унижаться, но римляне ведь все равно когда-нибудь уйдут, даже если не все, а противостоящие им, считай, скоро богов увидят. Такой шанс в князья угодить, раз в жизни выпадает. Вот и сейчас он недолго губами жевал, прикидывал.
– Десять тысяч могут собрать, пятнадцать – вряд ли.
Базилл кивнул, такая точность его устроила.
– И все здесь сидят?
– Того мне не ведомо, однако, Лангар всех скликал сюда и, вроде бы, согласились. Разве что, кто-то не успел подойти.
– Понятно. Какие там воины?
Асдула покорно отвечал. Легат внимательно слушал. Потом спросил:
– Ты большой вождь своего племени, Асдула?
– Совсем маленький, мой легат, – ответил тарабост.
– Пока не твой, – хмыкнул Базилл, – хочешь возвыситься, послужив Риму?
– Хочу, господин, – склонил голову Асдула.
– Сделаешь, что прикажу, награда не замедлит.
– Что прикажешь, господин?
В тот же день тарабост беспрепятственно покинул лагерь римлян вместе со всеми своими людьми, и ускакал в Скопы.
– Если обманет? – спросил Базилла Гортензий.
– Посажу на кол, по их обычаям, когда доберусь. Он это знает.
– Ты так уверен в успехе, Луций? Что если варваров гораздо больше? Даже те десять тысяч о которых он говорил – серьезная сила.
– Этот мерзавец мать родную продаст. Я его страхом не ломал, за выгоду служить станет.
Все прошло по задуманному. Асдула без труда проник в город, рассказал, что переговоры провалились, но римляне отпустили его, уважив священное звание посла. В условленную ночь люди Асдулы, перебив стражу ворот, распахнули их перед римлянами.
Базилл вступил в Скопы к полудню. К этому времени резня на улицах почти сошла на нет. Горстка дарданов, ведомая Лангаром, смогла прорваться из города. Большая часть тарабостов сложила оружие, несколько непримиримых – свои головы. Скопы горели три дня и превратились в груду углей. Голову Кетрипора Асдула водрузил на копье. У нового князя мигом сыскалась тысяча и одна обида на тех, кто еще вчера был равен ему по положению. Асдула упоенно мстил. За неосторожное слово, косой взгляд. Все-все припомнил, любую мелочь.
Базилла резня, которую учинил "друг римского народа", не заботила совершенно. Враг наказан, награбленное возвращено и готовится к отправке в Македонию. Солдаты получили Скопы на три дня, поменьше станут вздыхать, что с Митридата добычи мало досталось. Пленные горячо валили свои грехи на Дромихета и синтов, соседнее фракийское племя. Дромихет, главный виновник кровопролития, бегал по горам. Найти его пока не удавалось.
"Я предпочитаю заниматься захватом и удержанием крепостей".
Один легион Базилл распределил по ближним крепостям вокруг спаленной столицы варваров, так, чтобы сторожить основные дороги. Нужно перезимовать здесь, а весной вернуться к Сулле.
Второй легион под командованием Гортензия Базилл отправил в земли синтов и медов. Налегке, без машин и обозов. Грабить. Даже если эти синты не нападали на Гераклею, ну и что? Солдатам нужна добыча. Пусть возьмут. Здесь, как показал пример дарданов, ее взять довольно просто. Сулла прислал с гонцом весть, что тоже двинулся в земли медов. Не усидел император на зимних квартирах. С ним был один легион и союзная фракийская конница, которую вел Амадок, родственник царя одрисов Садала.
Несмотря на разгром знати в Скопах, замирить дарданов оказалось непростым делом. Они нападали исподтишка малыми отрядами. Как волки караулят отбившуюся от стада овцу, так варвары азартно резали небольшие группы римлян, когда те запасались провиантом, обчищая амбары коматов, валили лес на дрова или за другими надобностями выходили за стены.
Большинство коматов тайно поддерживало налетчиков. Осторий, отряд которого Базилл оставил при себе, носился по горам, но изловить разбойников префекту пока не удавалось. Потери римлян росли. Кто действовал против них столь успешно? Вряд ли это были люди Дромихета. Дарданы гетов недолюбливали и припасами с ними не делились. Должны же пришлые что-то жрать зимой? Они хлеб не сеяли, не убирали. Им оставалось, как и римлянам, грабить коматов. Однако деревень, сожженных гетами, Осторию не попадалось, и он предположил, что Дромихет убрался куда подальше.
– Да и пес с ними, – махнул рукой легат.
Значит, все нападения – дело рук кого-то из местных. Асдула заявил, что, скорее всего, гадит Лангар. Осторий наведался во владения непримиримого разбойника и спалил там все дотла. Он замучил несколько десятков человек, пытаясь вызнать местоположение убежища Лангара. Ничего не добился. Да и было ли оно вообще, убежище? Разбойник внезапно появлялся то там, то тут, ни на одном месте не оставался подолгу. Иногда Осторию почти удавалось схватить неуловимого варвара за хвост, он отставал на полшага. Каратели находили стоянки отряда, численность которого определили в сто человек. Может немного меньше.
Осторий объявил, что за одного убитого римлянина будет сжигать целую деревню и слово сдержал, да не один раз. Особо "отличились" в этом деле люди Асдулы. Базилл распорядился, чтобы половину карательного отряда составили воины новоиспеченного князя, чтобы именно они наказывали своих соплеменников. Разделяй и властвуй.
Селяне поначалу решили, что римляне наказывают тарабостов вполне справедливо и старались остаться в стороне, но террор Остория чрезвычайно ожесточил их. Никакие зверства карателей не возымели действия. Стрелы продолжали лететь из-за каждого куста.