Лебедева (подзывая официанта): Воронцова, а ну хватит ныть! Мы с тобой такие женщины, такие! Все мужики на нас оборачиваются на работе. Что, зря мы с тобой ботокс закачиваем и худеем постоянно?
Воронцова: Ты вон какая высокая, и у тебя грудь большая.
Лебедева: Да я бы всё отдала за твою миниатюрность.
Подходит официант, подруги делают заказ.
Лебедева: Твой там что?
Воронцова: Ой, да ну его в пизду. Не хочу об этом говорить. Он только обещать может, видите ли «его держит ребенок». А эта сволочь манипулирует им: говорит, что ребенок больной, ему нельзя расстраиваться. Этот всё в трубку плачет: «Как я тебя люблю, как хочу быть с тобой…» Да если бы хотел, уже бы был. Моя дочурка гребаная тоже мне мозги ебет: денег ей дай, сюда позвони, там договорись – сама ничего не может сделать. Зато какая же умная, всё советы мне дает, куда бы деться?
Лебедева: Они же жизни не знают даже! Им всё принесли на блюдечке с голубой каемочкой[1], вспомни, как мы жили! И всего добились сами, пахали двадцать четыре часа в сутки. И до сих пор пашем, Воронцова, до сих пор. Моя тоже говорит: «Я хочу найти себя в жизни, – говорит она, – работа должна быть любимой». Да за какую любимую работу тебе будут хорошо платить? Говорит: «Пойду баристой работать», – видите ли, кофе она любит. И сколько ей платят? Копейки! Я говорю: «Приезжай обратно, тут хотя бы будешь хорошо получать, я квартиру тебе оставлю, мужа найдем». А она только носом воротит. А почему? Потому что мы мало их в детстве били.
Официант приносит вино, разливает по бокалам, ставит бутылку на стол.
Воронцова: Подожди, а если ты оставишь ей квартиру, то сама где будешь жить?
Лебедева (хитро улыбаясь): А я поеду в столицу. Мне на пенсию пора!
Воронцова: Вот это ты хорошо придумала, Лебедева, молодец. Только не вернутся они в эту залупу, сама понимаешь. Им же скучно, нужны приключения на жопу. Только кто все эти приключения оплачивает? Эх, отрезать бы их от всех средств существования, но как? Чтобы потом не мучиться совестью…
Лебедева (выпивая): Я тебе скажу: не заслужили они таких матерей, как мы с тобой! А ну-ка, давай! (Чокнулись бокалами.) Они слишком много о себе думают, вот что скажу, откуда эта уверенность?
Воронцова: Они еще и наглые: лезут прям, лезут, куда их не просят. Не уважают взрослых вообще. Разве так мы их воспитывали?
Лебедева: Разбалованные что ты хочешь. Всю жизнь им жопы подтирали, разрывались, чтобы они ни в чем не нуждались.
Воронцова (выпивая): Неблагодарные.
Лебедева (выпивая): Это всё ладно, что там твой, давай рассказывай?
Воронцова: Ой, Лебедева… не знаю, что с этим делать. Звонит, говорит, что любит, что не может без меня. А сам от нее не уходит. Она его держит ребенком – он же такой добрый, не хочет расстраивать дочь. (Выпивает.) Я его понимаю – дети на первом месте, но мне-то как? Мне тоже хочется любви, заботы, тепла, я его ждать что ли должна? Я говорю: «Ты давай там, разбирайся со своей семьей, а потом поговорим». «Нет, – говорит он, – мне нужна поддержка; ты – свет моей жизни; меня никто больше не понимает».
Лебедева (выпивая): А чё он кота за хвост тянет, реально? Тебе свою жизнь устраивать как? Он держит тебя и не отпускает.
Воронцова: Дочка говорит, что мне надо прекращать с ним всякие отношения, что я веду себя как подросток наивный.
Лебедева (выпивая): Ой, много они знают о жизни! Не слушай вообще. Они вообще какие-то роботы: ни общения не хотят, ни любви, ни… страшно признаться… секса! Представляешь, мне моя рассказывала, что одиночество их не смущает, что не видят в этом никаких проблем. Им… нравится одиночество. (Выпивает.) С ума сойти! А ты мне скажи: как может нравиться одиночество?
Воронцова: Не понимаю, как это… быть без мужика? С такими закидонами мне никогда не видеть внуков. (Выпивает.)
Лебедева: И мне тоже. (Приступает к еде.) Пришел тут ко мне сантехник – весь из себя. Надо было смеситель поставить, он мне потом говорит: может, куда-нибудь сходим?