– Не лезь ко мне!
– Ну, я тебе сейчас устрою.
Он влетел в ее комнату с ремнем. Когда избитая девочка в слезах упала на кровать, она со всей ненавистью и ожесточением крикнула:
– Я ненавижу тебя!
Он никогда ее не слушал, не замечал, не понимал.
– Слушай сюда, – командовал он, – я даю тебе деньги, а ты должна учиться. Поняла?
– Никто не спрашивал меня, чего мне хочется!
– Потому что тебе ничего не хочется! Ты можешь только телевизор смотреть.
– Ты абсолютно не понимаешь меня, не знаешь, не пытаешься узнать, а делаешь такие выводы!
Когда Злата чем-то не угождала отцу, он брался за ремень. Естественно, что никакая проблема не решалась насилием, лишь купировалась на время. Однако девочка совершенно правильно уловила посыл – чтобы получать деньги нужно угождать.
Мать не останавливала отца, никак не реагировала на то, что он делает. Она никогда ни во что не вмешивалась, потому что боялась остаться одна с ребенком и мизерной зарплатой.
Отец частенько общался со Златой с помощью ремня – всё остальное время он просто не обращал на нее внимания. Зато вовсю хвастался дочерью: миловидная, с маленьким носиком и большими глазами пухленькая девчушка вызывала восторг. Она честно пыталась ему объяснить, чего ей не хватает – безусловной любви; семьи, которая бы существовала не на договорных отношениях (мы живем вместе, потому что один зарабатывает, а другая ухаживает за «добытчиком»), а на чувствах. Всё казалось искусственным, и Злата считала, что так всегда и бывает, поэтому она так усердно создавала свой собственный образ: дерзкая, уверенная в себе девчонка, которая точно знает, чего хочет, у которой всегда есть план; она может прикинуться кем угодно, чтобы добиться своего.
Была ли она когда-нибудь собой? Не человеком, который великолепно следует моделям поведения, навязанным обществом, а собой? Как можно понять, что такое быть «собой», если ты с детства пытаешься добиться расположения всех вокруг, стремишься занять наиболее выгодную общественную позицию?
И наконец, потратив столько лет на борьбу, даже выиграв ее, осознаешь, что всё это было напрасным? Нет, думала Злата, выходя из аэропорта в окрестностях столицы, на нее определенно действуют тоска и депрессия – постоянные составляющие морального климата родины.
Несколько лет назад отец и мать переехали в загородный дом, тот самый, в котором Злата, будучи беременной, жила с матерью, а потом с Костей. Сейчас он казался таким серым и старым, хотя, конечно, таковым не являлся.
Девушка обняла мать, ожидающую на пороге, не потому что хотела этого, а потому, что так требовалось. Она не желала смотреть в глаза отца, хотя и понимала, что это неизбежно. Сбежать невозможно.
– Он совсем плох, – прошептала мать. – В больницу не хочет ехать ни в какую. Говорит, что умрет здесь.
Злата медленно поднялась на второй этаж, оттягивая момент встречи, насколько было возможно. Стоя за дверью в спальню, она услышала тяжелые хрипы, будто отец задыхался. Одной рукой она распахнула дверь, застыв на пороге: тело отца представляло сплошной отек; лицо темно-синее; глаза закрыты. Он лежал под одеялом на широкой кровати, служившей когда-то для Златы и Константина супружеским ложем.
Она испытала… отвращение. Всё его лицемерие, погоня за одобрением, вся игра напоказ, бравада – исчезли. Отец остался наедине со смертью. Какие эмоции могли у нее возникнуть, когда перед ней лежал человек, любивший ее только, когда ему это было выгодно. Если уж начинать сначала: давший ей жизнь по причине необходимости следовать общественным правилам? Видимо, в последний раз когда они разговаривали нормально (если можно назвать таковым разговор с обвинениями в бесчестии и бессовестности), в нем что-то изменилось. Он испугался? Понял, к чему всё идет?
Девушка подошла к кровати, аккуратно села рядом. Резкий запах гноя и пота ударил в нос. Нет, она прекрасно понимала, как работает мир, иначе бы не смогла в нем выжить, более того, добиться признания и статуса – успеха. Но в момент, когда ты сталкиваешься со смертью, внезапно вся игра перестает работать: материальное исчезает, а правила кажутся такой глупостью, что невозможно поверить, что человек может им следовать добровольно. Остается лишь энергия, кристаллизованная в воспоминаниях и связанных с ними эмоциях. И горечь… бесконечная, беспросветная горечь от того, что жил по чужой указке, ленился, боялся, не рисковал и не сражался. Не боролся за себя.