Я даже не заметила, как Костя ушел, поэтому, оставив Гришу в надежных руках (так я рассудила, уж очень не похожи они были на маньяков), я решила пройтись по деревне. И всего-то увидела пять домов. Прислонившись к забору одного из домов, на меня смотрела женщина – не бабушка, но взрослая дама лет шестидесяти, ну, может, пятидесяти пяти. Мы поздоровались, она сразу догадалась, что я приехала с Костей, спросила про Гришу, я сказала, что это Костин сын, а я их общая знакомая. Она пригласила меня на чай.
Ее дом… если можно его таковым назвать… был в совершенно плачевном состоянии: обшарпанные стены, покосившиеся лестницы, залитый чем-то пол, копоть на потолке – здесь пахло старостью и сыростью. Она просила рассказать, как живется в городе, – я что могла, рассказала про Интернет, социальные сети, но она, кажется, не слушала меня. Потом пришел ее сын – здоровенный детина, я даже испугалась, оказывается, он у них тут чуть ли не за старшего: ревностно охраняет деревню от чужаков, регулирует подачу электричества, помогает как может всем и понемногу. Посчитал меня невесткой и матерью Гриши, но я поправила его. Он даже просиял как-то, а я почему-то подумала: да он же никогда не был за границей!
Мужчина присоединился к нам, я рассказала, что писательница, как путешествовала по миру, но чем дольше я рассказывала, тем больше, казалось, мужчина злился: он что-то бурчал, нервно ходил из угла в угол; уговаривал, что «видал и по круче» и что «ничего особенного в этом нет». Чем больше я рассказывала, тем агрессивнее были комментарии. Я замолчала, потому что чудеса мира вызывали у них не восторг, а злость. Тогда разговор о своей жизни завела женщина, а я с облегчением вздохнула.
Муж давно умер – спился, а она, не выдержав жизни на копеечную пенсию, переехала сюда, на родину. Сын тоже подрабатывал, как мог, в городах, то тут, то там, но везде платили настолько маленькую зарплату, что выращивать свое превратилось в средство для выживания, а не приятное хобби, которым столичные жители занимаются в выходные. Я совершила непростительную оплошность, поинтересовавшись, не хотели бы они отсюда уехать. «Некуда», – был мне ответ. Насколько же я оказалась бесчувственной тварью, что не осознала сразу, что если бы была возможность, то они бы обязательно покинули эти земли.
Влетел Костя, да так, что старые доски пола затрещали. Он разозлился, что я не с Гришей, что оставила его с этими, как он сказал, «йогами блин». Ну, я ответила, что «не маньяки же они». Он выскочил почти так же быстро, как вошел. Пришлось попрощаться, да и… чувствовала я себя, конечно же, неловко.
Остаток дня я не помню, как мы провели, потому что я сидела около печки, уставившись на нее».
Злата не вела дневник, хотя часто об этом задумывалась, но была слишком непоседливой, нетерпеливой и не умела сосредоточиться. Кроме того, кто захочет тратить время на писание чего-либо от руки? Или в принципе на писание чего-либо в век, когда люди поглощают информацию с помощью видео, картинок, ну или в крайнем случае в аудиоформате.
Она полностью оплатила похороны матери, хотя рассчитывала на то, что брат, раз уж мать сделала его единственным наследником, всё-таки вложится, но ничего такого не произошло.
Безусловно, у нее оставалась часть незавещанного имущества, но она так мало стоила, что Злата с отвращением смотрела на вещи в коробках. Ей было так противно находиться рядом с братом, что она решила оставить всё как есть и не судиться с ним. «Рано или поздно, – рассуждала она, – эта скотина поплатится за всё. Карма такая штука».
[1] Горе меня научило (лат.). – Прим. автора.
[2] Отрывок из оперы «Евгений Онегин» (1879) композитора П.И.Чайковского (1840–1893). – Прим. автора.
[3] Здесь автор обыгрывает дословный перевод песни «Scenes from an Italian Restaurant» (1977) исполнителя Billy Joel (1977): песня о встрече старых знакомых в любимом для них итальянском ресторане: они рассказывают друг другу новости и вспоминают прошлое. – Прим. автора.