Протянув руки через стол, Антон сжимал ладони Анны, разговор между ними происходил тяжелый и неизбежный, но не слышный для всех, может, даже для них самих. Каждый разбирался в себе, отделял одного себя от другого, одну свою реальность от другой, не нужной здесь.
– Я не могу все связать, – проговорил Антон. – Не получается…
– Да? – сказал Манн после того, как пауза затянулась, и, судя по взглядам, Антон с Анной ушли далеко в иную реальность, никогда не существовавшую и только сейчас создававшуюся ими вместе. Для них двоих.
– Кто стрелял в отеле матушки Кузе? – не поворачивая к Манну головы, спросил Антон.
– Думаю, – раздумчиво произнес Манн, – это произошло в третьей из ветвей, которые вы вспомнили. Мне пришлось раскладывать ветви, как пасьянс – сначала: что могло и чего не могло произойти здесь, у нас. Потом – что могло быть связано со второй ветвью ваших дежа вю, где вы познакомились с Эсти Кузе, а не с Анной, и где пытались вытащить ее из того безнадежного положения, в котором она оказалась. И была еще третья ветвь, где вы познакомились с Эсти Семироль в Израиле. Она певица, какой пока только хочет быть Анна, и вы были на ее концерте. Не знаю, что между вами произошло потом – может, вы еще об этом вспомните, если представится случай и вы окажетесь в ситуации, когда дежа вю приведет вас в нужную реальность в нужное время.
– А этот парень… Эшер. Он… Он видел Анну… то есть, Эсти… вовсе не в другой ветви. Здесь. Недавно.
– Что за человек этот Эшер? – мягко произнес Манн.
– Вы хотите сказать…
– Я видел его медицинскую карту, говорил с его психиатром.
– Он болен?
Манн пожал плечами.
– Все зависит от точки зрения. Это болезнь – жить в нескольких мирах и путать их в своей памяти? Для нынешней медицины – болезнь, потому что никто не разбирается в причинах и следствиях, а многомирие для психиатров свидетельство не реальности мироздания, а затемненного состояния психики.
– Как и для многих физиков, – пробормотал Антон.
– Физики, – заявил Манн, – меня сейчас не интересуют. Эшер совершенно нормален. Так же нормален, как вы, Антон. В дежа вю вы видите себя-другого и можете отделить, хотя так и не смогли понять, что вспоминаете себя не в двух ветвях, а, по крайней мере, в пяти-шести. С Анной проще. Вы, Анна, вспоминаете только одну себя. Ту, что звалась Эсти Кузе. А Эшер вообще не понимает, что с ним происходит нечто странное. У него, я бы сказал, синкретический взгляд на реальность – для него реально и однозначно происходит здесь, а не где-то, любое событие, о котором он вспоминает. Я разговаривал потом и с отцом-настоятелем. Он приютил Эшера из сострадания, иначе того давно упекли бы в психиатрическую клинику, или он бродил бы по улицам, как городской сумасшедший. Преподобный рассказал, что памяти Эшера нельзя доверять, и чтобы мы были осторожны с тем, что он рассказывает, – потому, видите ли, что об одном и том же отрезке времени он может говорить разное. То утверждает, что во вторник весь день сидел в своей келье, то – что ездил в Амстердам с кюре, который ничего об этом не знает, то – что убирал площадь около церкви, там якобы сильно намусорили туристы… И все это, что бы ни говорил по этому поводу преподобный, с ним, конечно, происходило… как с вами, Антон… как с вами, Анна.
– Эсти, – напомнила Анна, крепче сжимая в своих ладонях пальцы Антона, – она жила в этой реальности. Она в этой реальности… упала. Наркотики вы нашли в этой реальности. Ван Барстена арестовали здесь – никто его не убивал, да…
– Его убил я, – заявил Антон, и Манн быстро добавил:
– Не здесь, не здесь, Анна, не смотрите на него таким взглядом.
– Господи, – сказала Анна, – как все перепуталось. Миры, события, память…
– Давайте разберем только то, что происходило в нашей реальности и чего я не смог бы понять, если бы дежа вю Антона не позволяли представить, что происходило там, где я не мог вести расследование. Здесь, в Амстердаме, у мамаши Кузе была дочь Эсти. А в Израиле жила, ничего об этом не зная, Анна Риттер. Эсти – милая девушка, я навел о ней справки, точнее, справки наводила Криста, ей сподручнее говорить с женщинами… Собственно, ты можешь сама…
Кристина сделала отстраняющий жест.
– Ты начал, ты и заканчивай, – сказала она. – Я не умею излагать так связно.
– Твои статьи, – заметил Манн, – образец логики и стиля.