Ванная, как деревья в парке, начала сужаться, лампа часто замигала, усиливая ужас Элиаса. Натыкаясь на углы, он рванул к выходу из квартиры. Непослушными пальцами он завязал шнурки на кедах и выбежал в ночь, где дождь хлестал по асфальту, превращая его в черное зеркало, в котором красным отражались мигающие фонари. Его кеды скользили по мокрым тротуарам, свитер промок и лип к телу, холодные струи били по лицу, но не могли смыть ужас, засевший в груди. Он бежал как сумасшедший, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры. Запах мокрого бетона напоминал влажный запах в парке, а вой ветра был так похож на гул во сне. Его собственные глаза горели алым в его памяти, отражались в каждой луже, как будто следили за ним. Дыхание срывалось от бега, но страх , что он стал частью своего кошмара, гнал его вперед.
Каждый шаг отдавался болью в черепе, но он не мог остановиться. Вита, ее бледное лицо на фоне красного маячило в его сознании. Он снова не сумел спасти ее. Он бежал все быстрее через пустынные переулки, бежал от себя, от красных глаз и от символов, от непрекращающейся боли и безысходности. Что если то страшное “оно” и есть он сам? Элиас споткнулся, ноги подкосились и он рухнул в лужу, успев опереться на руки. Красный свет фонаря заливал его лицо. Отражаясь в воде, оно врезалось в него как образ в ванной. Элиас яростно ударил по нему кулаком, разбрызгивая воду в разные стороны, затем попытался встать. Только тело не слушалось, а холод пробирал до костей, перекрывая боль в запястье. Он снова рухнул на колени, но не успел упасть, как чьи-то мягкие руки подхватили его за плечи. Элиас замер в этих объятиях. И тут случилось то, чего ему нестерпимо хотелось. Дождь затих, красные блики в лужах исчезли. Его окутали тишина и покой и он провалился в исцеляющую темноту.
Глава 4 В белых коридорах
Элиас медленно приоткрыл глаза. Ресницы дрожали на тяжелых веках, словно рваные занавески пропуская яркий свет помещения, в котором он очутился. До слуха доносился монотонный писк каких-то приборов. Тело тяжелое, еле узнаваемое. С большим трудом Элиасу удалось повернуть голову и осмотреться вокруг. Белые стены, кафельный пол. Больница. Палату окутывало тонкое свечение, исходящее от завешенного окна. Мягко рассеиваясь, оно нежно касалось белых стен, мебели и аппаратов. Он не помнил как оказался здесь. В памяти всплывали только фрагменты: бесконечный дождь, жгучий страх, его собственные глаза, отливающие алым лужи и чье-то присутствие рядом. Кем бы ни был тот человек, подхвативший его в подворотне, Элиас был ему безмерно благодарен. Ведь сейчас было так тихо. Именно этой тишины ему не хватало последнее время. Элиас с наслаждением сделал глубокий вдох, полный спокойствия, какой-то чудотворной гармонии, которая пропитывала все его утомленное тело. Здесь, в стерильных палатах больницы он всегда чувствовал себя в своей тарелке. Надежность, безопасность - вот, что он ощущал, бродя по длинным коридорам, когда выполнял простые поручения докторов или навещал знакомых детей. Еще один глубокий вдох. Легкие ликующе пропустили через себя чистый воздух, слегка отдающий антисептиком. Захлестнувший Элиаса покой нарушался только проносящимися в голове путанными мыслями. Кто привел его сюда? Руки, что обнимали его казались такими знакомыми, но он не мог вспомнить ни лица того человека, ни даже дороги до этой больничной койки. Все покрывал густой туман, скрывая под собой ответы на мучающие его вопросы.
Густую тишину палаты нарушил скрип открывающейся двери, а мягкие шаги эхом отозвались в практически пустом пространстве.
-Ты проснулся, - констатируя факт, произнес знакомый голос, низкий, с нотками усталости, но привычно теплый. В дверном проеме появился Викто, врач-невролог, чью доброту и твердость Элиас хорошо испытал на себе. Виктор, будучи руководителем группы Элиаса показал ему, что работа в больнице может простираться намного дальше обычных приемов пациентов и постановки диагнозов. Его уроки и искреннее отношение к людям сделали это место вторым домом, местом, где он чувствовал себя полезным, уверенным в своих действиях, не испытывая постоянного чувства вины. Только благодаря этому человеку, Элиас, казалось, обрел новый смысл.