Я скрипнул зубами: «Вот и всё». Хотел повернуться, уйти в привычную тень, где нет вопросов и нет ответственности.
Но она не спешила уходить.
Наклонилась ближе, чуть улыбаясь, с такой уверенностью, что в её взгляде мелькала искра вызова.
— Хочешь прогуляться? — спросила. — Без обещаний, без дурацких ожиданий. Просто выйти из этого мёртвого колеса.
Я усмехнулся, чуть ехидно:
— Ты всегда так? Предлагаешь незнакомцам выйти из их заточения? Или просто с теми, кто уже потерялся?
— Только с теми, у кого в глазах — война. Тех, кто устал быть пешкой.
Сердце дернулось. Война? Пешка? Кто я был, если не бунтарём, что борется с собственной тенью?
— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как камень на душе тронулся. — Посмотрим, насколько ты выдержишь меня.
Она ухмыльнулась, с ловкостью притормозила дверь рукой.
«Сломанный, но не до конца.»
Мы вышли на холодный воздух, резкий и чистый, словно вызов.
Ветер пытался уколоть, но я стоял. Не дрогнул. Рядом с ней стены казались не такими непробиваемыми.
Впервые за долгое время я не убегал.
Я шёл.
⸻
Ночь накрыла город мягко, влажный воздух пах не просто осенью — чем-то древним, чужим.
Она шла рядом, не слишком близко, но и не далеко — просто рядом.
И впервые я почувствовал: не хочется рвать эту зыбкую нить между нами.
Не хочется убегать.
— Ты всегда такая? — спросил я, голос неожиданно тихий, чуть дрожащий. — Врываешься в чужие жизни, как тень. Или как будто уже была там раньше.
Она улыбнулась, немного грустно:
— Может, я и правда — кто-то из прошлого, кого ты забыл
— Почему именно я? — спросил я, и в голосе было больше попытки понять, чем привычное раздражение.
— Потому что ты — сломанный, — сказала она. — Но не сломанный до конца. Те, кто ещё не разбиты полностью, — они заслуживают, чтобы их услышали.
Я хотел отшутиться, но слова застряли:
— Сломанный… Забавно, я думал, что давно перестал быть тем, кем был.
— А я чувствую, что ты просто научился прятать осколки, — сказала она, чуть наклонив голову.
Мы шли вдоль реки, как будто не по набережной, а по краю чего-то хрупкого.
Каждый шаг был — не по асфальту, а по тонкому стеклу.
— Моя семья… — начал я, и голос звучал так, как будто я крал его у самого себя. — Это не про родных. Это про выживание. Отец — алкоголик. Не бытовой, нет. Он пил с достоинством… пока не начал бить. Мать смотрела в сторону. А потом — в потолок. Я ночевал у друзей, в подвалах, на крышах. Лишь бы не слышать, как стены дома плачут.
Я сжал кулаки, смотрел на воду.
— Восемнадцать. День рождения. Я ушёл. Без скандала, без прощаний. Просто перестал быть частью их пьесы. С тех пор прошло пять лет, и знаешь, что самое странное? Я даже не скучаю. Но иногда… Иногда просыпаюсь с мыслью, что, может, всё это было не со мной.
Рита молчала. Не перебивала. Не было ни фраз вроде «мне жаль», ни жалости в глазах. Только… тишина, в которой мне хотелось остаться.
— Прости, — хрипло сказал я. — Не знаю, зачем тебе это. Я вообще никому такого не рассказывал. Никогда.
Она остановилась. Обернулась. И я увидел в её глазах не жалость — отголоски того же ада.
Того, что носил в себе я.
— А у меня был брат, — тихо произнесла она. — Младший. Жил, как огонь: шумный, яркий, невозможный. Мы ехали домой. Он рядом. Болтал, как всегда. Я за рулём. Усталая. Отстранённая. Думаю о чём-то своём. И вот — в одно мгновение: свет, звук, стекло, металл. Я — цела. Он — нет.
Рита провела пальцами по холодным перилам.
— Он не пристегнулся. Я тысячу раз прокручивала в голове, как могла бы спасти. Повернуть чуть раньше. Затормозить. Закричать. Но я просто ехала. И это — моя вина. Навсегда.