Все те предметы, которые я однажды с благоговением брала в руки, все эти старые и потертые деревянные трубки, серебряные ложки и китайский фарфор превратились в не что иное, как обычные пыльные сувениры из другой эпохи, из совершенно незнакомой жизни чужих мне людей.
Сидя напротив Розы за кухонным столом, я снова и снова слушала одни и те же истории, пока однажды просто не смогла больше выслушивать все это. После того как Морис умер, мрачная и тяжелая жизнь его предков стала тяжким бременем Розы. А я совсем не хотела, чтобы это стало моим камнем, а тем более бременем моего сына.
Я выросла в другой стране, в другом мире, с матерью, которая ничего не оставляла на память, ничего, кроме фотографии моего отца, которая не была предназначена для моих глаз. Моя мать отрицала прошлое. Она сама создала свою реальность, в которой мой отец был хорошим человеком.
Но он исчез из нашей жизни без следа, не считая одной-единственной фотографии.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
— Сначала ты загадываешь желание…
«Ты» эхом отдалось под сводами потолка, отскакивая от стен, от массивных мраморных плит под нашими ногами, словно уханье филина в лесу, под окнами нашей спальни в Лерма.
— Не желание, Энни, — зашипела на меня Бетти. — Молитву. Сначала надо произнести молитву.
Она не в первый раз приводила меня сюда, на улицу Рояль, где в самом конце расположилась огромная, совершенно невообразимая, особенно для центра Парижа, церковь Ла-Мадлен, похожая на греческий храм. Коринфские колонны выстроились на фасаде в шеренгу, словно гигантские солдаты. Мы приходили сюда после работы, когда, по пути к метро, Бетти вдруг хватала меня за руку и тащила за угол.
— Подожди… Давай сначала зажжем свечу.
Но вечером этого бесконечного вторника, когда я вошла в комнату для преподавателей, с ужасом думая о том, что, может быть, это действительно конец, что с этого дня это моя настоящая реальность, а Чарли стал лишь воспоминанием, Бетти уже решила, куда мы пойдем.
— Плохо выглядишь, — проговорила она, взяв наши пальто и сумки. — Пошли, зажжем свечу.
Мне нужна больше чем свеча, мне нужно чудо.
Прошло много времени с тех пор, как я бросала монету в этот старый ящик. Чем больше, тем лучше, всегда говорила Бетти. Мы взяли соответствующие свечи, пахнущие ванилью, с одной из деревянных полок, на которых аккуратно были разложены всевозможные свечи согласно размеру и цене…
— А кто узнает, если я заплачу двадцать сантимов, а возьму самую большую свечку? — пошутила я, когда Бетти привела меня сюда в первый раз.
— Он узнает. — Ее взгляд взлетел к сводчатому потолку, разукрашенному фресками. — Или, что еще хуже, я узнаю. Так что давай плати!
И вот мы снова были здесь, через пятнадцать лет, перед стойкой для свеч в церкви Ла-Мадлен. В последний раз я стояла перед чем-то подобным на собственной свадьбе в Сиднее. Тогда после церемонии я ускользнула одна. Мне надо было кое-что сделать.
— Зажги за меня свечу, — попросила Бетти. — Зажги ее на свою свадьбу, чтобы спасти душу, и сделай это в самом большом храме, который сможешь найти в своей богом забытой стране.
И в день своей свадьбы я пошла в храм Сен-Мари и поставила там свечку. За Бетти.
Но теперь, в мерцающем свете, у Бетти был немного дьявольский вид. Она сжимала свою свечу в руке, и танцующие тени углубляли ее глазницы, а курчавые волосы казались пламенным ореолом.
— Хорошо, Энни, что ты теперь хочешь пожелать?
— Нет, — ответила я, улыбаясь, и поднесла свою свечу к одной из горящих. — Желание не сбудется, если я скажу тебе.
Чарли.
Его свечка высилась над всеми остальными, как звезда на новогодней елке. В этот раз я не поскупилась.
Мы выходили из церкви, когда Бетти вдруг остановилась и схватила меня за локоть.
— Подожди-ка…
Там, в тени сводов, стоял и улыбался нам, словно старый знакомый, святой Антоний из Падуи, внушительных размеров мужчина из камня. Это был любимый святой Бетти, ее покровитель в делах. «Он может сделать для тебя все, что угодно», — сказала она мне.