А я его исповедник. Ничто не может меня ранить, теперь я выше этого…
Это рассказ о другом мире, о другом времени — легенда, которой никогда не было. То, о чем он рассказывает мне, лишь недостающее звено в цепи событий, о которых я уже слышала. Вырванные страницы, которые теперь нашлись. Я знаю все эти слова, будто слушаю, как Чарли в сотый раз пересказывает мне свою любимую историю «Бананы в пижамах». Я знаю, как начнется фраза и чем она закончится. Я помню, как это было тогда, как Марк впал в мрачную депрессию в Сиднее… как из жизнерадостного молодого парня превратился в молчаливого и мрачного мужчину. «Он страдает», — сказала мне Бетти тогда. «Да, — согласилась я, — он страдает».
Она была на похоронах его отца.
Я поражена. Я вспоминаю их неловкое молчание при встрече через много лет, их натянутые улыбки.
— Почему она пошла на похороны, Марк? — спрашиваю я. — Почему? Вы даже не особо нравились друг другу.
Марк смотрит на меня, и я начинаю что-то понимать. Бетти из семьи католиков. Они оба — католики. Вера Бетти и послужила их сближению. Я думаю, она пошла на похороны просто как друг. И со стороны это был хороший, достойный поступок.
— Тебя не было. Она хотела быть там, чтобы…
Мое сердце гулко стучит. Я поднимаю руки и стараюсь говорить тихо и спокойно.
— Чтобы заменить меня…
Бетти позвонила ему и сказала, что придет. Он встретил ее на станции. Она пошла в церковь в Озер, стояла рядом с Марком на кладбище и вернулась вместе с его родными и друзьями к нему домой. А потом, когда все гости наконец разошлись, Марк отвез ее обратно на станцию.
Но они опоздали на поезд.
Они застряли на переезде. Зажглись красные сигналы, опустились шлагбаумы, и мимо них пролетел парижский поезд Бетти. Они сидели вместе на автостоянке, пока над Гретцем не зашло солнце. Я помню это место, Гретц. Именно там, на станции, Морис отдал Розе забытую ею сумку с продуктами. Именно там произошла их первая неловкая встреча, которая потом переросла в ухаживание.
И тогда наконец Марк заплакал, прямо в машине. Я думала о нем, о мужчине, что лежал рядом со мной в постели, отвернувшись от меня, когда я хотела обнять его, когда хотела сказать, что я все понимаю. Я любила его. «Ты ничего не понимаешь», — отвечал он мне. Но теперь-то я знаю, конечно, Бетти поняла его. Она поняла то, его не смогла понять я. У меня не было семьи. Я сама сказала Марку об этом.
Она пропустила еще один поезд, а потом еще один, и еще…
— Ты не захотел говорить со мной, Марк. — Я спокойна. Все это было очень давно. Но все равно я должна это знать. — Скажи, куда вы поехали?
— Je suis désole (Очень сожалею), Энни! Прости меня!
Но я снова взмахиваю дрожащими руками:
— Замени меня, замени меня, пожалуйста, замени меня! Просто скажи мне, куда ты ее отвез!
Я плачу. Слезы текут у меня по лицу, когда я раскачиваюсь взад-вперед на стуле. Потому что сейчас я вспомнила наш первый приезд с Марком в Озер, когда я спросила его: «И где тут у вас ночная жизнь?»
«Tu verras!», — ответил тогда Марк. «Увидишь». И она тоже ее увидела? Лежала ли она с ним в траве? И смотрели ли они вместе в ночное небо? В том мире, который больше не существует…
— Нет, Энни, — говорит Марк. — Я не отвозил ее туда.
Этот мужчина, вырвавший мое сердце и оставивший на его месте глубокую рану, снова читал мои мысли. Но теперь я не могу оставить все как есть. Я должна знать. Я должна позволить ему провернуть нож в ране.
— Тогда куда ты отвез ее? — Я замерла, скрестив руки на груди.
— Это не важно…
Но моя боль просто невыносима.
— Говори! — кричу я.
Марк едва шепчет, но я слышу. Его слова звенят в моих ушах громче колоколов церкви в Озере, снова и снова провозглашая об их грехе.
— В отель, Энни.
Наконец Марк закончил свою исповедь. Но я не прощаю его. Я никогда не прощу его. Он предал меня, он предал Чарли. Они оба предали нас.
Девочкой я часто смотрела на мать, пытаясь представить, какой она была до смерти моего отца.
Когда мама не смотрела в мою сторону, я, как следует прищуриваясь, приставляла к глазам руки, в виде бинокля. Тогда я видела, какая она красивая, и какой красивой была тогда. Мама была темноволосой версией Мерилин Монро. Я знаю, что вся красота Мерилин и ее raison d'être (разумное основание), заключалась в том, что она была исключительно светлой блондинкой, но моя мама была все равно именно такой же. В маме было что-то от Нормы Джин, на тех фотографиях, где она без макияжа, без толстых черных линий на ресницах, без кричаще-красной помады. Она была Нормой Джин, гуляющей в шортах по пляжу. Она была Нормой Джин с печальным взглядом, полным обиды и боли, когда вышла из больницы после того, как у нее произошел выкидыш.