Чарли прав. Я совершенно безнадежна. Серж все еще улыбается, глядя на меня. Вероятно, его забавляет, как мой рот то открывается, то закрывается скова, как у рыбы. Вернее, как у растерянной, выброшенной на берег рыбы.
— Эй, Серж! — Теперь его зовет кто-то другой.
Мое сердце готово выскочить наружу. Массивная фигура Сержа закрывает мне обзор, но я мгновенно узнала этот голос.
Марк тоже не видит меня.
— Salut, Серж! — произносит он и кладет руку на плечо другу. Марк машинально улыбается мне, ожидая увидеть здесь кого-то другого, кого угодно, кроме меня. — Энни! — Он в испуге отступает на шаг.
Мне все еще удивительно видеть Марка таким молодым. Мне не хватает воздуха. Кажется, до сих нор я подчиняюсь не своему разуму, а своему сердцу, своему глупому, глупому сердцу. Я киваю Марку, не в силах что-либо сказать. Странно, но я почему-то чувствую себя виноватой.
— Mais, vous vous connaissez? (Вы знакомы?) — Серж, очевидно, удивлен, что его друг знаком с этой странной девушкой.
— Э… oui. — Марк вытер лоб рукой.
Я помню, с какой гордостью он тогда представил меня Сержу, придерживая меня за талию. Может, так же он обнимал и Бетти в тот день, когда она приехала сюда? Держал ли Марк так же руку на ее талии, едва касаясь ткани платья, и ощущал ли он тепло ее тела под одеждой?
Марк смотрит на меня, потом на Сержа, а потом снова на меня. Повисает неловкая пауза. Глаза Марка ищут мои глаза, и я понимаю: он думает о том, сказала ли я что-нибудь его другу про реку, про его собаку.
Я отрицательно качаю головой.
— Bon. — Серж хлопает в ладоши. — Je vous laisse. Je vais au café. (Я вас покидаю. Я иду в кафе).
Он уходит, Марк кивает ему, и Серж похлопывает его по спине. Они старые друзья. Он свистит собаке, своему лучшему другу, и они вдвоем направляются в кафе.
— Au revoir, Mademoiselle!
Я смотрю, как Серж открывает дверь и исчезает внутри.
Он ушел. Мы отпустили его, ничего не сказав, не предупредив его.
— Мы можем похитить собаку, — предлагаю я.
— Non, — качает Марк головой. — Он заведет себе другую. У него всегда были собаки, с самого детства. Он обожает их.
— Это видно.
Площадь опустела. Булочная закрылась на обед. Мы сидим на скамейке и молчим. Я вспоминаю, как здесь играл Чарли, когда ему было пять. Тогда мы приехали из Австралии, чтобы навестить мать Марка. Чарли что-то рисовал палочкой на земле прямо у наших ног. Я помню, как вытирала его маленькие грязные ручки, а он с недовольной миной на лице кричал: «Нет, мама!» Я посмотрела вниз. Конечно, никаких рисунков сейчас здесь не было. Их никогда здесь больше не будет.
Я поднимаю глаза вверх, на колокольню, туда, где колокол пробил один час.
— Давай загадаем желание.
— Желание?
— Да. — Я киваю и поднимаюсь. — Пошли.
Я в первый раз оказываюсь в этой церкви. Хотя я знаю, что Марк приходил сюда много, много, много раз. Его мать показывала мне фотографии, когда он только родился. У Марка было сморщенное личико, он плакал, когда священник капал холодную воду ему на голову. На другом снимке он был уже угловатым подростком, напоминавшим молодого мафиози, с волосами, зачесанными назад, и чисто вымытым лицом. Это была фотография с его первого причастия. При мысли о том, что Марк проходил уже здесь между рядами к алтарю, со сложенными в молитве руками и в белом одеянии, губы мои трогает горькая улыбка. Марк был примерным мальчиком. Хороший сын достойного отца, что сидел в первом ряду с женой и друзьями.
Мы встали у входа. Пространство внутри церкви оказалось большим, чем я предполагала, а убранство гораздо богаче. Я поднимаю глаза на своды готических арок. Я смотрю на святых с неизменной стрижкой «под горшок» в своих грязно-коричневых одеяниях, подпоясанных веревкой. И каждый из них доброжелательно взирает на нас сверху.
В углу расположились деревянные кабинки для исповеди. Марк рассказывал, как однажды, когда он был ребенком, ему часто вместе с другими детьми приходилось стоять в очереди, чтобы исповедаться, даже если им абсолютно не в чем было раскаиваться. Поэтому, когда подходила очередь, каждый из них просто все выдумывал, чтобы быстрее покончить с этим и угодить священнику. Жан Клод говорил, что ударил своего брата, Филипп говорил, что не слушался отца, а Марк, что придумал Марк?
Может, он и сейчас приходил сюда, чтобы просить прощения за нее?..
«Прости меня, Отец наш небесный, ибо я согрешил. Я обманул свою жену, переспав с ее лучшей подругой. Когда моя жена была на восьмом месяце беременности».
Сколько грехов может вместить эта кабинка? И что нужно сделать, чтобы получить отпущение грехов? Пять раз прочесть молитву «Отче наш»? Может, они с Бетти даже произносили ее вместе.