40 метров высота -
вода со шлангов на лету
превращалась в пар,
в радиоактивную воду и кислоту.
Огонь... Вода... Гудрон...
Трещал и лопался гранит,
как змей гремучий,
шипят реактора обломки -
уран, бетон, графит.
Пожарный, как обычно,
с делом явно необычным,
о радиации ничего не знал -
тушил большой пожар.
РЕНТГЕНЫ! РАДИАЦИЯ!
Вода, огонь, дым, гудрон -
во рту железа сладость.
Першение в горле -
головокружение, слабость.
Пожарных начало шатать -
до изнеможения тошнило,
до изнеможения рвало.
Героям надо знать,
где соломки подослать.
Наверное, отравились дымом?
А может газом или гудроном?
"Рентгены! Радиация!" -
ударил в сердце, как ножом,
кто-то страшным словом.
С большим трудом -
пожар потушен.
Вставало солнце -
озоном пахло всё кругом.
От ожогов, копоти, рентгенов
пожарных не узнать.
Пожарных, как котят,
пришлось всем миром
с крыши доставать.
Пожарные тут-же, на скорой
попали в реанимацию.
Впитав сотни,
тысячу рентген и выше,
страдали от лучевой.
У дежурного врача в больнице,
который пожарных осмотрел,
живот загорел через халат,
как будто, в Африке на солнце.
НА ЛЕЧЕНИЕ В МОСКВУ.
В Москву для лечения -
отобрали больных
по радиационному загару,
двадцать восемь человек
наиболее пострадавших,
из числа дежурной смены
и числа пожарных.
Больные лечились
в лучшей клинике страны,
с применением новейших
средств и технологий.
Впечатление, люди вернулись
из ядерной войны.
Даже американский учёный -
специалист уникальный
Роберт Гейл из Нью-Йорка
приехал спасать пожарных
и других с лучевой больных.
Больные с лучевой болезнью
по отдельным палатам
в одиночку все лежали,
мучились от нуклидов
и с надеждой, болью,
не ведая о соседе,
в муках умирали.
В телах пожарных
изотопов столько накопилось,
что тела ночью,
как призраки "светились".
На Митинском кладбище в Москве
для каждого пожарного,
мини "Саркофаг" соорудили
и каждого пожарного,
как маленький Чернобыль,
с честью похоронили.
Рок судьбы избрал двоих,
сделал сиротами
жён, детей и их родных,
выбор делал, не спешил
и как удав своим гипнозом,
пожарных тоже прихватил.
СТАЖЁРЫ ДОЛОЖИЛИ ТОЧНО.
Акимов знал,
стержни управления и защиты
застряли на полпути.
Их надо!.. срочно!
из центрального зала
вручную опустить.
Но как туда зайти?
Рядом у тренажёра
толкались два стажёра.
Акимов: "Бегом!..
в центральный зал вдвоём!
Надо!.. покрутить рукоятки
и стержни вручную опустить.
Любой ценой!..
надо реактор заглушить!"
Кудрявцев и Проскуров,
как Александр Матросов,
в последнем решающем бою,
бросились наверх
в центральный зал к реактору,
с каждым шагом
приближая смерть свою.
До 36-й отметки бежали
по лестничным маршам,
прыгая через куски бетона,
задыхаясь от дыма, гари
и чихая от запаха озона.
У реакторного зала всё в руинах.
Кругом валялись битые конструкции,
во все стороны торчала арматура,
а над головой светилось
ночное небо...
в оранжевом отблеске пожара.
Плита герметизации реактора
"Елена" лежала на боку,
во все стороны торчала арматура,
а там... далеко внизу,
завывая как в дымовой трубе,
из кратера разрушенного реактора
шёл голубой огонь,
подымалась сажа и озон.
В эпицентре взрыва,
в самом пекле радиации,
стояли обречённые стажёры,
загорали на глазах от радиации,
стали чёрные, как негры.
С удивлением, сгоряча -
посмотрели друг на друга,
вниз убежали молча.
НАВЕРНОЕ, БАК С ВОДОЙ ВЗОРВАЛСЯ.
Вернувшись вниз,
Кудрявцев и Проскуров
начальнику доложили внятно,
обоих бегло выслушав,
стажёрам не поверил Дятлов.
"Мужики! Вы не сумели
разобраться толком.
Реактор цел. Снесло
крышу взрывом,
а что-то на полу горело.
Надо срочно спасать
перегревшийся реактор.
В активную зону для охлаждения
надо воду подавать
и до конца - заглушить реактор".
Как обычно, как всегда,
где тяжёлая беда,
родилась легенда.
Реактор блока цел,
бак с водой взорвался.
Чиновник не разобравшись,
засекретил ЧэПэ,
заочно оправдался.
ВОТ ТАК... НИ ЗА ЧТО?
И УМИРАЮТ ЛЮДИ.
Вверх - вниз, бегом,
не чувствуя под собою ног,
от отметки к отметке
бегали по очереди в темноте
с фонариками Топтунов - Акимов,
глотая радиацию и смог.
"Что с реактором?
Как сказывается подача воды?
Сколько проложено рукавов?" -
с минуты на минуту постоянно
требовал доклада
помутневший Дятлов.
От жары и радиации
Акимова и Топтунова
тошнило и рвало,
во рту железом пахло,
шатало и трясло.
До конца смены в эпицентре ада -
оба мучились, страдали.
Сильнее всех почернели оба -
от радиации, йода и пр. нуклида.
Дежурная смена блока станции
не знала ситуации,
по приказу Дятлова в темноте -
напрасно подавала воду,
Приближая новую беду,
отравляя подземелье станции.
В итоге у 134 сотрудников ЧАЭС
развилась лучевая болезнь.
Многие из них умерли
вместе с пожарными,
первый - на десятый,
последний - на сотый день.
Умер начальник смены Акимов,
умер оператор Топтунов.
Умерли два стажёра -
Кудрявцев и Проскуров.